После рерайта мне дали три дня — зачем, не объяснили: просто три дня свободы от уроков и от Вэй Лина с его объяснениями, от которых обычно хочется лечь и не вставать. Три дня тишины, за которые я впервые за двадцать восемь лет перестал считать — трещины на потолке, проценты когерентности, шарики воспоминаний; счёт отпустил меня первым, а всё остальное пока держалось.
На четвёртый день пришёл Вэй Лин, сел на ступеньку, и снова возникла стандартная конфигурация — чай, Шрёдингер на коленях, — только теперь она была настроена на полтона ниже обычного.
— Есть одно дело, — сказал он. — Из старых. Доделайте — и езжайте.
— Какое?
— Закройте проход на поляне.