Академия Багов

Глава 22. Что знает гусеница о полёте

Цена вечной жизни17 мин

22

Что знает гусеница о полёте

Кира начала растворяться в четыре тридцать семь утра. Снова.

Рерайт — который три недели назад прошёл штатно, который завершился новым телом и зубной щёткой, после которого я обнял её и решил, что самое страшное позади, — этот рерайт — не завершился. Он — приостановился. Как программа, свёрнутая в трей: ты думаешь, что закрыл, а она — работает. В фоне. Тихо. И — в четыре тридцать семь — развернулась.

Я знаю точно, потому что смотрел на часы. Из паники. Когда человек, которого ты — (нет, не «любишь»; «любовь» — слово первого этажа; то, что между нами, — на четвёртом; резонанс, синхронизация, два сознания, настроенные на одну частоту; но для простоты — да, любишь) — когда этот человек начинает исчезать — во второй раз — ты смотришь на часы. Потому что часы — последний якорь нормальности. Четыре тридцать семь — нормальное время. Человеческое. Десятичное. Время, в котором люди — не растворяются.

Мы были на поляне. Той самой — с проходом. Нома — стояла рядом (Нома всегда стоит рядом; она не садится; я не уверен, что она умеет это делать; Нома — функция; функция удержания; якорь, вокруг которого можно раствориться и — собраться обратно). Вэй Лин — в стороне. Не вмешивается. Не может вмешаться. Это — Кирин процесс. Её — кокон. Её — выбор.

Кира стояла в центре поляны. Глаза — закрыты. Руки — вдоль тела. Босиком (она сняла обувь; «ноги должны чувствовать землю»; Кира — всегда — через тело; для Киры нет «духовной практики» без кожи, мышц и костей; её путь — материальный; и в этом — его красота и его ужас).

Я стоял в двадцати метрах. Мне сказали: не ближе. Я спросил: почему? Вэй Лин ответил: «Потому что — утащит». Он не уточнил — что именно утащит и куда. Не нужно было. Я уже — знал. (Мои руки две недели назад были прозрачными ровно три секунды, и этого мне хватило, чтобы понять остальное навсегда.)


Первые десять минут — ничего. Кира стояла. Дышала. Ветер шевелил волосы (тёмные; ещё — тёмные; ещё — эти). Обычная женщина на поляне посреди ноябрьского леса, босиком, в четыре утра. Ничего необычного. (По меркам Академии — ничего необычного. За её пределами — вызов скорой и разговор с психиатром.)

На одиннадцатой минуте — я увидел. На третьем этаже — её тело — начало светиться. Не как лампочка — как — процесс. Как химическая реакция: реагенты смешались, и — пошло. Морфогенетический слой — активировался. Шаблон, по которому было собрано её тело, — начал распускаться. Как свитер, из которого тянут нитку: петля за петлёй, ряд за рядом, форма — уходила.

Кожа Киры — стала другой. Мерцающей (мои руки тогда — были прозрачными; тут — иначе). Как поверхность воды, по которой идёт рябь: ты видишь контур, но — он не фиксирован. Он — плывёт. Двигается. Ищет — новую форму.

На двадцатой минуте — она открыла рот. Выдохнула — тихо, без крика. Долгий, медленный выдох, который — я услышал всем. На всех этажах — не только ушами. Выдох, в котором было — отпускание. Гусеница — отпускала. Гусеничное тело, гусеничные ноги, гусеничный мир — всё — уходило.

И — на двадцать третьей минуте — пошло не так.


Мерцание — ускорилось. Не плавно — рывком. Как двигатель, который из третьей передачи перескочил сразу на шестую: обороты — зашкалили. Контур Киры — заметался. Форма — не искала новую конфигурацию. Она — металась. Между десятками вариантов. Каждую секунду — другой силуэт. Выше, ниже, шире, уже — ничего не фиксировалось.

Нома — шагнула вперёд. Впервые за всё время. Одно движение — и я почувствовал, как от неё пошла волна. Не давление (как у Иеро). Не тишина (как у Вэй Лина). Якорь. Тяжёлый, глубинный, неподвижный. Как — дно океана. Как — точка, вокруг которой можно вращаться, не улетая в космос.

Но — Кира — не цеплялась. Мерцание — продолжалось. Контур — метался. Она — застряла. Между формами. Между старым телом и новым. Ни гусеница, ни бабочка — суп. Каша из имагинальных дисков, которая — не могла собраться.

— Она теряет подпись, — сказала Нома. Голос — ровный, но — в нём — срочность. Как у хирурга, который говорит «давление падает»: не паника, но — время — уходит.

Вэй Лин — не двигался. Смотрел. На его лице — ничего (ничего — у Вэй Лина — это всегда много; чем меньше на его лице — тем больше — внутри).

— Нельзя вмешиваться, — сказал он. — Это — её процесс.

— Она — не проходит, — ответила Нома.

— Она — ищет.

— Она — тонет.

Земля под ногами — задрожала. Чуть-чуть — на миллиметр, на два. Но — непрерывно. Как вибрация от поезда, который едет где-то под землёй. Только — тут тело Киры — дрожало в такт грунту. Третий этаж — протекал в первый. Морфогенетическое поле Киры расширялось, захватывая поляну, траву, деревья и нас.

Шрёдингер — который, разумеется, был тут (Шрёдингер всегда тут; у этого кота навигатор, настроенный на «где сейчас происходит самое важное»), — Шрёдингер — взвыл. Именно так — взвыл, минуя обычное мяуканье и шипение. Звук, от которого у меня волосы на руках встали дыбом. Звук, который — на первом этаже — означал «опасность». А на третьем — означал «поле расширяется, беги».

Шрёдингер — убежал. Впервые за шесть недель. Кот, который спал на крыльце архонтов и зевал на каузальные спарринги, — убежал. Это — было — показательнее любых приборов.

И — тут — я сделал то, чего делать не должен был.

Я — вошёл в резонанс.

После покупки

Эта глава входит в полную версию

Первые главы открыты бесплатно. Полная книга доступна после покупки и остаётся в вашей библиотеке.

· · Уже купили? Войдите

Письмо о новых главах и опытах

Не чаще раза в неделю. Без регистрации, отписка в одно нажатие.