16
Кто пасёт пастухов
Есть вопрос, который я откладывал с тринадцатой главы этого блокнота, и больше откладывать не могу. Потому что вопрос перестал ждать.
Если Земля — проект, если цивилизации — эксперименты, если «проектировщики» сидят на пятом-шестом этаже и задают начальные условия, — то какие условия? С какой целью? По какому плану? И — главное — по чьему плану? Потому что, как выяснилось, план — не один.
Планов — три. И люди, которые за ними стоят («люди» — условное слово; то, что стоит за этими планами, — не люди в том смысле, в каком Серёжа — человек; но для удобства — люди) — эти люди друг друга ненавидят. Ненависть не бытовая, не как соседи ненавидят чужую музыку после одиннадцати. Как хирурги ненавидят гомеопатов: принципиально, идеологически, до зубовного скрежета.
Три школы. Три модели того, что делать с восемью миллиардами крыс в аквариуме.
Утром двадцать пятого дня, когда я вышел в коридор за водой, на табуретке у двери лежала тонкая пачка распечатанных страниц на скрепке: четыре листа, без подписи и без обложки, обычная офисная бумага. Я взял, прочитал стоя у окна — солнечный косой свет падал на жёлтые страницы — и через полчаса вернул на табуретку, ровно туда, откуда взял, потому что чтение отняло у меня значительно больше, чем я был готов отдать до завтрака.
Учение, начертанное в этих четырёх листах, начиналось с тезиса, который в любом фитнес-блоге вызвал бы зевок: всё живое растёт под давлением. Сам по себе тезис был не нов. Любой блогер с накачанными плечами и аккаунтом «mindset.ru» лет десять подряд продавал мне ту же мысль через стиральные машины фитнес-залов: «зону комфорта надо ломать», «мышцы рвутся, чтобы становиться сильнее», «Эйнштейн открыл относительность исключительно потому, что его выгнали из патентного бюро» (Эйнштейна, к слову, не выгоняли — для блогера фактическая сторона деталь второстепенная). Подростки в зеркале с криками «давай-давай-давай», корпоративные тренинги по выходу из зоны комфорта, мотивационные надписи на полотенцах в спортзалах — двадцать лет переводных лозунгов говорили мне то же, что эти страницы, только в шумной обёртке.
Но автор делал шаг, которого никто из перечисленных не делал: он переставал хвалить давление за полезность. Полезность — категория из лексикона жертвы, желающего что-то получить взамен страдания. Давление, согласно тексту, — единственное, что обеспечивает изменение сложности на уровне причинных связей: оно уплотняет информационные узлы до плотности, при которой те перестают быть теми, чем были, и теоретически к прежнему состоянию уже не возвращаются. Углерод под пятьюдесятью килобарами становится алмазом потому, что под таким давлением иначе быть не может, — и метафорика тут случайна. Автор называл эту операцию одним словом — уплотнением.
Отсюда — никакого «прогресса через диалог», «трансформации через осознанность» или «эволюции через выбор» в природе не наблюдается; перечисленные обороты — три способа выразить одно: «я бы хотел, чтобы боли было меньше». Желание законное, к механизму отношения не имеющее. Без давления сложность стекает в ассортимент однотипных копий: динозавр становится курицей, человек — клиентом подписки на медитацию. На выходе остаётся каталог оптимизированных моделей, между которыми перестало быть из чего выбирать.
К полудню Вэй Лин позвал меня на прогулку — в лесу: для разговора о трёх школах нужно было пространство больше комнаты, и стены дачи (даже складчатые, даже неевклидовы) были недостаточно велики, чтобы вместить то, что он собирался сказать. Я уже знал, что эта прогулка — отложенный ответ на то, что я утром прочитал в коридоре.
— Первая школа, — сказал он, — считает, что разумные существа нужно собирать: собирать сверху, по заранее готовому чертежу, в котором уже прописаны и архитектура, и иерархия, и порядок. Каждому в этом чертеже отведено своё место и своя функция, и целое со всей системой заведомо важнее любого отдельного элемента.
— Платон, — сказал я. — «Государство». Философы-цари на вершине, воины посередине, работники внизу. Третий курс. Опять.
— Платон — одно из проявлений, и до него, и после него хватало других: конфуцианство, Римская империя, Католическая церковь, Советский Союз. Каждая великая иерархия в истории — попытка реализовать проект Первой школы, у которой на знамени всегда стоят три слова: порядок, контроль, стабильность.
— И?
— И каждая — рухнула, потому что порядок, навязанный сверху, требует подавления того, что в него не вписывается. А выпадает в этих случаях всегда самое живое, самое непредсказуемое и самое ценное, — ровно то, ради чего и имело бы смысл строить порядок.
— Мы, — сказала Кира. (Она шла рядом. Артём — чуть позади. Зоя — где-то; с Зоей никогда не знаешь, где она, даже если она в трёх метрах.)
— Вы, — кивнул Вэй Лин. — Баги, аномалии, те, кто видит больше. Первая школа вас в лучшем случае контролирует, в худшем — устраняет, причём без всякой злости, чисто из логики: вы — дестабилизирующий фактор, а система не способна вас вместить, не перестроившись. Сама же Первая школа умеет только строить, перестраиваться она вообще не умеет, — раз и навсегда.
Артём шёл молча. Но я видел, как он слушает: всем телом, как антенна. Военный аналитик, который слышит описание знакомой системы — и узнаёт её.
— Армия, — сказал он наконец. — Первая школа — это армия: вертикаль, приказ, исполнение. Тот, кто наверху, знает, а тот, кто внизу, делает. Никаких вопросов: вопрос здесь сам по себе — подрыв субординации.
— Именно, — сказал Вэй Лин. — И Артём — вы это чувствуете, потому что вы из этой системы. Вы привыкли к иерархии. Вам в ней комфортно.
Артём промолчал. Что было красноречивее любого ответа.
После покупки
Эта глава входит в полную версию
Первые главы открыты бесплатно. Полная книга доступна после покупки и остаётся в вашей библиотеке.
· · Уже купили? ВойдитеПисьмо о новых главах и опытах
Не чаще раза в неделю. Без регистрации, отписка в одно нажатие.