19
Кокон
Кира сказала мне это за ужином, между рисом и чаем, — как между прочим.
— Я решила.
— Что решила?
— Рерайт. Полный, с телом.
Я положил ложку и посмотрел на неё. Зелёные глаза, рыжие волосы, руки-антенны, полуулыбка уголком рта. Кира. Человек, который чувствует мир кожей. Человек, рядом с которым я перестаю быть запертым в себе и становлюсь — чем-то, для чего нет слова, но есть — ощущение.
— Когда? — спросил я.
— Завтра.
Завтра. Не «через неделю» и не «когда буду готова», — именно завтра. Как будто — записаться к стоматологу. «Доктор, мне бы зуб вырвать». Только вместо зуба — тело. Всё тело. Целиком.
— Ты уверена?
— Нет. Но уверенность — это для людей, которые знают, что будет дальше. Я — не знаю. Значит, уверенность — не инструмент. Инструмент — решение.
(Вот за это я её — не знаю подходящего слова. «Люблю» — слишком первый этаж. «Уважаю» — слишком формально. «Резонирую» — слишком Академия. Скажем так: за это я — с ней. Потому что человек, который говорит «уверенность — не инструмент, инструмент — решение», — это человек, с которым можно идти в темноту. Потому что он боится — и идёт.)
Мы сидели на крыльце (где же ещё; крыльцо — это не место, это — жанр; в Академии все важные разговоры происходят на крыльце; может, потому что крыльцо — единственное место, которое одновременно «внутри» и «снаружи»; как порог между двумя мирами; как — мы).
— Расскажи мне, — сказал я. — Про до. Про — как ты сюда попала. По-настоящему. Про то, что за словами «нейробиолог, биохакер, потом это».
Она молчала. Долго — для Киры (обычно она говорит быстрее, чем думает, а думает — телом, а тело — мгновенно). Потом:
— Мне было шесть. Первый класс. Учительница — Тамара Владимировна — взяла меня за руку, чтобы вывести к доске. И — я закричала.
— От боли?
— Нет. От информации. Когда она меня коснулась — я почувствовала её. Всю. Состояние. Глубже мыслей, глубже «она думает, что я плохо себя веду». Её спина болела — я почувствовала где, как, давно ли. Она утром поругалась с мужем — я почувствовала злость, которая ещё не ушла, как жар, который ещё не остыл. И страх — глубокий, старый, безымянный, который сидел в ней давно.
— Шесть лет.
— Шесть. Я не знала, что это. Думала — все так чувствуют. Что у всех — рентген при касании. Просвечивает жизнь. Потом поняла: нет. Не все. Только я.
— Перчатки.
— Перчатки — с восьми. Два года — я просто — терпела. Каждое касание было взрывом информации: рукопожатие — биография, объятие — целый архив. Представь: тебя обнимает бабушка, и ты — в этот момент — чувствуешь все семьдесят лет её жизни. Все потери, все радости, все болезни, всю нежность и всю усталость. За одну секунду. В шесть лет.
(Я подумал: и мы жалуемся, что «видим сборку событий». Мы — видим. Издалека. Как в кино. А Кира — чувствует. Внутри. Как — стать частью чужой боли на одну секунду. Каждый раз. При каждом касании. С шести лет.)
— Латексные перчатки — это была идея школьного психолога. Не худшая, если честно. Латекс — глушил. Неполностью, но — достаточно. Проблема — в другом. Дети — видели перчатки. И — делали выводы. «Кира — больная». «Кира — заразная». «Не трогайте Киру — у неё — болезнь».
— Дети жестоки.
— Дети — честны. Взрослые — говорили то же самое, только — за закрытыми дверями: в медицинских картах, на консилиумах. Те же слова — только — с двадцатью тремя слогами, как у Зои. «Тактильная гиперчувствительность с элементами синестезии». Звучит — научно. Означает — «мы не знаем, что с ней, но — это не нормально».
— А потом?
После покупки
Эта глава входит в полную версию
Первые главы открыты бесплатно. Полная книга доступна после покупки и остаётся в вашей библиотеке.
· · Уже купили? ВойдитеПисьмо о новых главах и опытах
Не чаще раза в неделю. Без регистрации, отписка в одно нажатие.