07
Хроники
Зоя Мирай в две тысячи двадцать шестом году не регистрировалась в восприятии обычных людей как фигура. Её глазами не видели. Если кто-то проходил мимо неё в коридоре, его взгляд проскальзывал, как проскальзывает взгляд по стеклу, на которое налилась вода. Это была её биологическая особенность: диагностирована была, в начале, как редкая разновидность парамнестической диссоциации с нарушением фигурной организации восприятия у наблюдателей (четырнадцать лет в больнице Кащенко, три курса нейролептиков, Зоя в итоге просто перестала их принимать, потому что глушили её саму — фантазия от них оставалась нетронутой). Позже, в Академии, выяснилось, что патологии здесь вообще нет; это — свойство подписи. Зоя несёт в подписи фрагменты других жизней (семнадцать земных языков и шесть, которых нет в фонологическом атласе мира); её подпись структурно больше одного наблюдателя, и обычные люди её не видят по простой причине: у них в голове нет слота для такого наблюдателя (их разрешающая способность восприятия поддерживает одного-двух субъектов за предметом, и если субъектов сильно больше, предмет выпадает из категории «фигура»).
До две тысячи тридцать первого года эта особенность работала стабильно. Зоя жила в Академии открыто, её видели только кураторы и ученики, прошедшие определённую стадию. В городе она ходила, как призрак в пальто, без внимания, и её устраивало.
Потом мир стал тоньше.
В две тысячи тридцать первом Оля — четырнадцатилетняя внучка Ольги, которая видит стек с детства, — привела в Академию свою одноклассницу, обычную девочку по имени Вика, из обычной школы Хамовники, без каких-либо маркеров расширенного восприятия в анкете. Оля хотела показать Вике Академию («просто место, где мы иногда бываем»). Вика зашла на территорию, попила чая, познакомилась с Ольгой. Потом, во дворе, мимо них в коридор прошла Зоя с охапкой книг.
Вика её увидела.
Зоя не пыталась проявиться; Зоя проходила по своим делам. Но Вика её увидела, взглядом, как обычный человек видит обычного другого человека. Подняла глаза, чуть кивнула, вернулась к разговору с Олей.
Зоя, пройдя коридор, оперлась на стену и минуту молчала. Потом сказала Ольге: «Меня сейчас видели. Без моего разрешения.» Это был первый случай за двадцать два года её жизни после принятия собственной особенности.
В тот же вечер в записной книжке Зои появилась одна строчка: «Фильтр истончается быстрее, чем я теряю прозрачность. Прикидываю разницу.»
С тех пор Зоя понимает, что период её прозрачности скоро кончится, и что ей предстоит стать видимой тем же миром, который её двадцать два года не видел. Ни радости, ни страха у неё это не вызывает: это факт, к которому она приспосабливается с той же методичностью, с которой приспосабливается ко всему остальному в своей жизни: записывает, наблюдает, отмечает.
К две тысячи тридцать третьему её случайная видимость повысилась примерно до одного человека из десяти.
Сегодня Лия — одиннадцатый.
Приезд в Академию был в субботу, вторую неделю ноября. Снег уже лёг устойчиво, белый, тяжёлый, с тонкой ледяной коркой сверху (Ольга о корке накануне упомянула в папке: «ранняя — неприятная — смотреть за детьми на улице»). Кира осталась в Москве с сырниками и Шрёдингером Младшим, потому что у неё была статья, которую она писала, и которую она никому не показывала, потому что статью писала первый раз в жизни не для Physical Review, и ей было страшно.
(Статья называлась — рабочее название — «Субъектная подпись в воспитании ребёнка с расширенным восприятием: заметки матери». Двадцать одна страница в Word. Тональность — строгая, медицинская, с вкраплениями того, что у Киры называется «мамины ремарки». Предполагалось опубликовать на сайте одной московской психологической ассоциации, у которой главный редактор точно не из Ордо (из кого — Кира пока не знала; редактор был другом подруги, и Кира этому другу верила). Статья, в моей оценке, должна была через две недели после публикации попасть на стол к Эльзе Бренн, которая её прочитает за вечер и одну ремарку сохранит в тетрадке своей второй диссертации. Но это моё предсказание, Кире я его не озвучивал, чтобы не сглазить.)
(У Киры в обязательном чтении на втором курсе аспирантуры по морфогенезу стоит одна боковая книга: Джейн Беннет, американский политтеоретик, в две тысячи десятом написала Vibrant Matter — про то, что у вещей собственная агентность, и игнорировать её — ошибка масштаба. Биологам это, как правило, неудобно: у них агентность зарезервирована за живым. Кира всё равно ставит. Студентам говорит: «Беннет ошибается на каждой второй странице, одну вещь сделала верно — запретила нам называть вещественный мир пассивным субстратом». После этой книги Кирины студенты про пассивный субстрат больше не говорят. Кира этого добивалась пять лет.)
Лия в тот приезд ехала с блокнотом и с конкретной задачей. Ей было семь с половиной, с того дня рождения прошло четыре месяца, и она, узнав месяц назад о существовании Хроник стека, попросила показать их ей. Попросила напрямую Вэй Лина, минуя нас с Кирой. Вэй Лин, к моему изумлению, ответил в один кивок: да. Неделю договаривались. Зоя согласилась провести. Нома — подстраховать. Вэй Лин — наблюдать.
Я ехал в состоянии родителя, который не уверен, правильно ли дать ребёнку рычаг, которого этот ребёнок безусловно заслуживает. Это обычное состояние родителя семилетки, у которой IQ сто шестьдесят и подпись 0.94 по Архитектору-1, и я к этому состоянию по будням привык; но в выходные, когда рычаг называется распределённая память планеты, привыкание не срабатывало.
Лия спала в машине. В руке — её блокнот, в котором она готовится последние три дня: списки вопросов, наброски фигур, какие-то точки. Я блокнот не читал. Это у нас с ней правило: блокнот — её.
После покупки
Эта глава входит в полную версию
Первые главы открыты бесплатно. Полная книга доступна после покупки и остаётся в вашей библиотеке.
· · Уже купили? ВойдитеПисьмо о новых главах и опытах
Не чаще раза в неделю. Без регистрации, отписка в одно нажатие.