02
Первая волна
В институт я приехал через два дня после возвращения из Академии. Ровно два дня Кира давала мне заваливаться на диване в одних носках и смотреть в потолок. На третий день она сказала: «Шрёдингер Младший уже дважды пытался лечь тебе на лицо. Сходи на работу, пока кот не решил, что ты умер».
(Кот, к слову, проверял у меня подпись, а пульс его интересовал только как сопутствующий показатель. Когда субъект семь часов лежит с открытыми глазами и не шевелится, подпись становится тоньше, и коту это не нравится. Шрёдингер Младший, как и его предшественник, имеет встроенный датчик уровня субъектности окружающих существ. Диагностика — через попытку лечь сверху. Если субъект жив, он сбрасывает кота. Если остаётся лежать — кот остаётся сверху, и это, с его точки зрения, уже похороны. У котов очень простой протокол: в начале похорон они ложатся, в конце встают. Между этими событиями проходит от десяти минут до нескольких тысяч лет — как повезёт хозяину.)
Я натянул свитер (в Москве в октябре 2033 года свитер — это гражданский долг; отказ от свитера квалифицируется общественным мнением как намёк на эмиграцию) и пошёл на остановку. Метро меня не взяло: один мой пропуск не признал турникет, другой — охранник. Объяснять каждому, что у мостовых Академии две документации (одна — федеральная, одна — внутренняя), у меня не было сил. Пошёл пешком. Шаболовка — Вавилова — седьмой корпус. Двадцать три минуты.
Лифт в институте тоже работал, и я посмотрел на него с тем же подозрением, что и на домашний: если всё нормально, значит, что-то компенсирует. В советской инженерной школе есть неписаный закон: работающая техника в старом корпусе работает в долг. Раньше или позже долг собирается — обычно с процентами и в неподходящий день. (Этот лифт у нас в институте всегда был мерилом обстановки: семь лет назад он работал один раз в несколько месяцев и каждый раз предсказывал катастрофу. Теперь, в 2033-м, он работает ежедневно. Это значит, что либо катастрофа теперь постоянная и мы к ней привыкли, либо лифт достиг нового, более изящного способа пакостить. Оба варианта одинаково вероятны.)
Я поднялся на седьмой этаж пешком, потому что лифт сегодня работал, а это означало, что верить ему сегодня нельзя из общих соображений.
Лена Маркова сидела за тремя мониторами в клетчатой рубашке.
В двадцать восьмом году она, если я правильно помню, поменяла ту прежнюю рубашку на точно такую же, потому что из прежней вытащили нитку, и Лена объявила, что «носить эту рубашку стало неудобно по метафизическим причинам». С тех пор она покупает клетчатые рубашки партиями на Вайлдберриз, пять штук сразу, одинаковые. Но знаете, как бывает: Лена в клетке — это одна и та же рубашка все одиннадцать лет нашего знакомства. Её инвариант. Подпись сквозь текстиль.
— О, — сказала она, не оборачиваясь. — Живой.
— Жив.
— Кира звонила. Сказала, что если ты не вернёшься до четверга, она попросит меня приехать к вам и «что-нибудь сделать». Я уточнила, что именно. Она не знала. Я тоже не знаю, что именно Кира имела в виду, но готова подтвердить: в четверг я бы приехала.
— Сегодня среда.
— Да. Ты успел.
Я сел за свой стол. Монитор включил. Лабораторная журнальная программа открылась на страничке с лайками (Серёжа третий год пытается встроить в неё соцсеть «для лабораторий»; пока никто не ставит лайков, кроме самого Серёжи, и ещё тридцати двух лайков от учётки admin, на которую он случайно зашёл с телефона). Я поставил Серёже лайк и посмотрел на график кубитной когерентности за предыдущую неделю.
График был ровный.
Это, возможно, самое страшное, что я видел за последние семь лет работы.
Видите ли. Кубитная когерентность в нашем институте ровной быть не умеет. Это её свойство. Она может расти, падать, пульсировать в такт дыханию экспериментатора, коррелировать с лунными фазами, с Ленкиной диетой и — в отдельных случаях — с выборами в Госдуму (однажды в 2024 году мы получили на неделе статистически значимый дрейф, и Серёжа, посмотрев на логи, сказал: «значит, считать уже начали»). Кубит — это нежное животное, которое чувствует всё, что происходит в комнате, коридоре, Москве и, похоже, на Сатурне. Ему природой и конструкцией запрещено ровно дышать.
Последнюю неделю он дышал ровно.
Я постоял над этим фактом тридцать секунд. Потом начал думать, кому сообщить. Потом вспомнил, что сообщать некому: семь лет назад я пообещал себе, что больше не буду устраивать панику из-за кубитов. Кубиты — это маленькая дырочка в стеке, через которую на поверхность просачивается свет четвёртого этажа; если эта дырочка вдруг закрылась и лабораторные кубиты стали вести себя как послушные двоичные машинки, значит — что-то где-то напротив прогнулось сильнее. Так работает компенсация в открытой системе: если одно место успокаивается, другое трещит.
(Я знаю эту логику со школы. В девятом классе у меня был учитель физики по фамилии Винокуров. Винокуров говорил: «если где-то вода стоит спокойно — значит, за тридевять земель прорвало плотину». Мы его не любили, потому что он каждое своё замечание повторял дважды. Прошло двадцать лет. Вода стоит спокойно. Я каждый день вспоминаю Винокурова и жду сводку о плотине.)
(Кстати, у меня в голове со студенческих лет одна красивая гипотеза, которую в большой физике никто пока окончательно не закрыл: ER=EPR, формула Хуана Малдасены и Леонарда Сасскинда, две тысячи тринадцатый год. Расшифровка: червоточина по Эйнштейну-Розену — то же самое, что квантовая запутанность по Эйнштейну-Подольскому-Розену. Не похожее. То же самое. Если они правы, любая квантовая запутанность — маленькая червоточина, и моя пара кубитов в институте — это две дырочки, соединённые туннелем под полом. После открытия двери я эту гипотезу читаю прямее: расстояние у физики на третьем этаже не работает, потому что расстояние — свойство первого этажа.)
— У вас отопление работает? — спросила Лена.
Я проверил батарею. Тёплая.
— Работает.
— Странно.
— Почему?
— Потому что на Шаболовке отопление выключили три дня назад. Мэрия постит: «аварийное отключение, в течение недели». А у нас — работает.
— Может, у института отдельная ветка?
Лена посмотрела на меня через верхний край монитора.
— Дан. У нас нет отдельной ветки. Мы двадцать лет греемся от районной. Я с две тысячи четырнадцатого года писала в ЖЭК заявления про отдельную ветку. Мне отвечали, что отдельную ветку нам не дадут, потому что институт «непрофильный». На этом монологе двадцать три странички, и в конце — факс. Настоящий, бумажный, с курьером.
— Тогда я не знаю.
— А я знаю. У нас отопление работает, потому что Серёжа в нашей серверной поставил теплообменник. Третьего дня.
— Откуда у Серёжи теплообменник?
— Серёжа не рассказывает. Серёжа ставит. Вопрос «откуда» ломает магию.
Я засмеялся. В первый раз за три дня. Оказалось — приятно. Восьмая часть моего лицевого нерва, ответственная за ироническую улыбку, за трое суток зачахла, — и теперь как будто её заново развернули. Хорошая новость: эта часть восстанавливается быстро. Плохая: она каждый раз восстанавливается с маленьким смещением, и поэтому к тридцати пяти годам моё ироническое выражение лица уже не то, что было в двадцать восемь. Оно — жёстче. И несимметричнее. Если верить тем моим фоткам, которые Кира случайно оставляет в общей папке, — то у меня левая половина лица стареет быстрее правой. Причины неизвестны. Моя личная гипотеза — я на левую половину лица в последние годы возлагал больше служебных обязанностей, чем на правую; какая конкретно асимметрия, скажут антропологи будущего, если таковые будут.
Серёжа, кстати, материализовался в коридоре ровно в эту секунду. Это его способ появления: он не приходит, он обнаруживается. Стоит, как будто стоял всегда, и только что стал заметен. В нагрудном кармане — паяльник (уже другой, старый сгорел в 2029-м, его Серёжа похоронил торжественно). В руке — кружка со сколом. В институте весь фарфор со сколами; Лена говорит, это профдеформация — у квантовиков посуда трескается от одного наблюдения. Я для себя сформулировал мягче: посуда у нас демонстрирует солидарность. Небрежность тут ни при чём. Наши кружки трескаются, чтобы напомнить нам, что стабильность — иллюзия. Наши сотрудники спиваются по той же причине. Разница между фарфором и сотрудниками — фарфор дешевле заменить.
— Здорово, — сказал Серёжа. — Живой?
— Живой.
— Хорошо. Кофемашина всё.
— В смысле — всё?
— В смысле, — сказал Серёжа, — что я её чиню третий раз за утро, и она надо мной издевается. Я её чиню — она работает десять минут, потом умирает. Я её опять чиню — опять десять минут. Это у неё паттерн, — он посмотрел на Лену укоризненно, как будто Лена за это отвечала. — Она играет.
— Кофемашина не играет, — сказала Лена автоматически.
— Лен. Кофемашина. Играет.
Серёжа ушёл в коридор. Через открытую дверь было слышно, как он материт кофемашину матом, в котором, если вслушаться, прослеживалась какая-то симметрия: он ругался новыми оборотами, не повторяясь. Как будто ему было важно дойти до края языка и посмотреть, что за краем.
(У Серёжи инвариант — в способе ругани. Восемь лет слушаю. Восемь лет ни один мат не повторился. Это для него профессиональная честь: инженер, у которого повторяется лексикон, — инженер, у которого повторяется и работа. Серёжа старается, чтобы не повторялось ни то, ни другое. Чем он занимается между починкой конкретной кофемашины и изобретением конкретного мата? Я думаю, он в этот момент держит институт. Строго физически, в пятнадцатом смысле слова «держит»: я подозреваю, что Серёжа давно работает у нас неофициальным удерживающим подписным якорем лаборатории, и если он однажды уволится — институт, как кубит, перестанет вести себя странно и начнёт вести себя ровно. А ровно — это значит, что нас накроет общая статистика, и мы станем одной из четырёх тысяч лабораторий квантовых технологий в Восточной Европе. Серёжа про это не знает. Никто ему не сказал. Я не скажу. Если Серёжа узнает, что он якорь — он соскочит. Так работают якоря.)
Лена в этот момент листала новости — занятие, которое для неё совершенно нехарактерно, поскольку обычно она новости не открывает по принципу «если важное дойдёт, оно дойдёт через Серёжу или через Дана, а всё, что не доходит таким способом, открывать смысла не имеет».
Но сейчас она листала медленно, и по её плечам я увидел: подняты на сантиметр с двумя миллиметрами.
Плечи Лены — это двенадцатилетней давности индикатор. Поднятые на полсантиметра — беспокойство. На сантиметр — серьёзное. На два — катастрофа. На три — Лена замолкает и куда-то уходит примерно на двадцать минут, никто не знает, куда именно, но возвращается собранной. На четыре сантиметра плечи не поднимались никогда; я подозреваю, что при четырёх Лена становится невидимой, как Зоя, и в лабораторию её уже не вернёшь. Четырёх я не хочу. Полсантиметра и сантиметр мне годятся.
(И отдельный индикатор: правое ухо. У Лены рабочая конфигурация — один наушник в правом, левое свободное; через правое идёт музыка, через левое — разговоры рядом. По тому, что у неё сегодня в правом, я часто понимаю, в каком процессе она находится. Сегодня в правом — Caretaker, английский музыкант под псевдонимом, Лиланд Кёрби, шесть лет писавший шесть альбомов под общим названием «Everywhere at the End of Time», по одному альбому на каждую стадию Альцгеймера. Первый альбом — бальные мелодии тридцатых, чуть приглушённые, с лёгким налётом тумана. К шестому — белый шум, в котором изредка проступает что-то, что когда-то могло быть мелодией. Лена ставит этот цикл фоном тогда, когда у неё в кабинете происходит то, что она про себя называет коллективным забыванием в реальном времени. Сегодня, видимо, оно опять происходит.)
— Что? — спросил я.
— В Москве, — сказала Лена, не отрываясь от экрана, — за прошлую неделю — двести семьдесят четыре обращения к психиатрам по поводу... — она прищурилась, — ...«необъяснимых расширенных состояний восприятия». Код диагноза — F 44.88. В МКБ-11 специально добавили. В ноябре прошлого года.
— Двести семьдесят четыре — много?
— В двадцать восьмом году за весь год было сорок два. Это официальная статистика МГУ.
Я сидел и смотрел на свой экран с ровным графиком кубитной когерентности.
— Прошлый месяц, — продолжила Лена, — тысяча сто. В сентябре, по прогнозу, ожидается около четырёх тысяч. Только в Москве. Это — Роспотребнадзор, не блогеры.
— Почему Роспотребнадзор?
— Потому что они уже начали считать это эпидемией.
Пауза.
Я посмотрел в потолок. Трещин на моём кабинетном потолке не было — мы его красили в прошлом году. Лена называет это «операция ,,убрать одиннадцать”»: тогда, за год до открытия двери, я насчитал одиннадцать трещин, и Лена в какой-то момент сказала, что ей надоело слышать про одиннадцать трещин, и запланировала в бюджете ремонт. После ремонта трещин стало ноль, и я, по её словам, ходил неделю с видом человека, которого ограбили.
(Это правда. Я к трещинам привык. Они были моей шкалой — шкалой того, сколько реальности я могу удерживать между собой и потолком. Одиннадцать можно было считать, а в нуле считать нечего, и поэтому ноль трещин страшнее одиннадцати: одиннадцать — это множество, а множества считаются. А ноль — это пустота, а пустота в русской инженерной школе означает, что кто-то откатил изменение без протокола.)
Теперь я понял, что пришло время считать что-то новое. Например — подписи в комнате, где сижу. По моим внутренним часам в комнате сейчас пять подписей: моя, Ленина, пустое кресло, в котором в мае сидел наш дипломник Ваня (оставил подпись, уехал в Штаты писать диссертацию про то же, что я тут пишу в блокнот), кофемашина (да, у старой техники со стажем появляется подпись; сорок лет эксплуатации — и кофемашина становится младшим научным сотрудником де-факто), и нечто пятое, очень слабое, в углу. Я пригляделся. Пятое мне было незнакомо. Это было неприятно.
Когда в комнате появляется незнакомая подпись, это обычно значит, что к вам сейчас кто-то постучит в дверь. Так и вышло.
Нравится? Новые главы и опыты — на почту
Не чаще раза в неделю. Без регистрации, отписка в одно нажатие.
Открылась дверь. Вошёл аспирант. Лицо смутно знакомое (аспиранты у нас меняются быстрее, чем кофемашина), но он меня, видимо, помнил лучше.
— Извините, Даниил Сергеевич. — Голос был тонкий, как у подростка, который только что перестал ломать. — Могу я... У меня вопрос.
— Давайте.
Он вошёл. Закрыл дверь. Лена посмотрела на него через монитор — её взгляд через верхний край монитора имеет шкалу от «не мешай» до «говори быстро», и сейчас был где-то посередине, ближе к «говори быстро, но с уважением».
Аспирант постоял. Потёр глаза. Физически потёр — как дети после сна, — но в движении было что-то неправильное: рукой не своей, как будто он тянулся тереть глаза другого человека, а попал в свои.
— Со мной сегодня утром случилось... Я ехал в метро. И... я на минуту не был собой.
Я сел чуть прямее.
— Можете объяснить?
— Я... я понимаю, как это звучит. Я прекрасно понимаю. Но я стоял в вагоне, на Академической, и я вдруг... — он затряс руками, — я понял, что я мог бы быть любым из этих людей. Любым. У меня пропала... — он искал слово, не нашёл. — Разница между мной и остальными — пропала. На тридцать секунд. Потом вернулась. Я вышел на Шаболовке. Зашёл в булочную. Купил булочку. Она меня ставит обратно.
— Булочка?
— Процесс покупки. Купил — булочник кивнул — я вышел — съел. Я — покупатель. Это меня вернуло. Но, Даниил Сергеевич...
Он посмотрел на меня. Молодой, серьёзный, очень усталый.
— ...это со мной четвёртый раз за неделю. И я не знаю, что с этим делать.
Я посмотрел на него внимательно. Слабая подпись из угла — его. Удерживать её в теле он пока не умел. В Академии это называют плыть: подпись соскальзывает из груди наружу и оседает рядом с хозяином шариком ртути, который не знает, куда катиться.
(Это был четвёртый такой посетитель за год. Я их про себя называю «Кости» — по имени сегодняшнего. Первый был Антон-с-Физтеха в феврале. Рассказал то же, только в троллейбусе на Ленинском, и вместо булочки у него была шаурма. Второй — Маргарита из лаборатории материалов, в июне, в McDonald’s (она ела Биг-Мак и вдруг почувствовала, что это не её рот жуёт Биг-Мак, а чей-то чужой; чей именно — она не уточнила). Третий — Фёдор, аспирант-теоретик, в августе, на футбольном матче Спартак-Локомотив: во время углового Фёдор ощутил, что он одновременно все двадцать две тысячи зрителей на стадионе. Ему повезло: он встал со скамьи, нашёл туалет, поплакал, вернулся. Это потому что у Фёдора сильнее с индивидуальностью: туалет — это частное, и частное Фёдора вернуло обратно. Теперь вот четвёртый. Я понимаю, что пятый придёт в четверг, шестой на следующей неделе, и так будет до ноября, когда у нас выдастся выходной на праздник национального единства, в который, по слухам, пробуждается вдвое больше народу, потому что национальное единство тоже подпись шестого этажа, и она в этот день активно включается у многих сразу. Институт пробуждения, подозреваю, к этому уже готовится — ставит палатки на Красной площади с вывеской «бесплатный тест на расширенное восприятие». Я себе эту сцену воображаю вечерами, и мне становится смешно.)
Лена встала, подошла и посмотрела на аспиранта.
— Как вас зовут?
— Костя.
— Костя, вам сейчас нужно в следующем порядке. Первое — поспать восемь часов, съесть нормально, выключить все соцсети на сутки. Второе — не записываться на Глеба Аристова, на Архитекторские курсы Анастасии Тихомировой и вообще ни к кому на Ютубе, что бы они вам ни обещали. Третье: не скачивайте приложение «Подпись». Оно вам покажет SIG-score, тридцать семь из ста или сорок два, у вас поднимется пульс, вы нажмёте «Консультация с Архитектором Pro», и в Росподпись попадёте через двадцать минут. Это ловушка. Все сейчас туда наступают, потому что приложение бесплатное.
Костя покачал головой:
— Я... я его скачал. Сегодня. Утром.
— Прошли регистрацию?
— Да.
Лена помолчала три секунды.
— Хорошо. Четвёртое: после того как сегодня поспите, зайдите в приложение, удалите аккаунт. В настройках есть кнопка, маленькая серая, внизу. Она там есть по закону, но её красят в серый, чтобы вы её не нашли. После удаления аккаунта Росподпись вашу запись хранит ещё семь лет, но обнулит привязку к устройству. Это важно. Если в паспортном столе у вас когда-нибудь спросят «а вы в Архитекторе-1 бывали?», вы отвечаете: «я зарегистрирован в рамках социологического опроса и аннулировал привязку в течение 24 часов, что по § 11 п. 7 моего согласия не создаёт юридических последствий». Запомните. Если надо — запишу.
— Запишите.
Лена записала на том же листке. Пятое — через три дня пишете ей в телеграм, если повторится. Листок сунула Косте. Костя посмотрел на меня. Молча.
Я кивнул.
Костя ушёл, прижимая листок к груди, как медицинскую справку.
Лена села обратно.
— Ты заметил? — сказала Лена.
— Что — заметил?
— Я сейчас его направила.
— Направила.
— Я впервые в жизни кого-то направила. У меня, Дан, никогда не было того, кому направить. У меня был врач от Люськи, юрист от Вовки и сантехник от свекрови. А тут — первый раз в жизни у меня есть человек, к которому я могу послать аспиранта с необъяснимым расширенным состоянием восприятия. Это очень много.
Я смотрел на неё.
— К кому ты его направила?
— К твоему Вэй Лину, Дан. К кому мне ещё его направлять. К врачу из Первой Градской, который его посадит на феназепам? К Глебу Аристову за сто девятнадцать тысяч? Я сказала Косте, что этот «один человек» — врач, который разбирается в конкретно этом. Я не соврала. Вэй Лин разбирается. Статус врача у него условный, но он разбирается. Это сейчас главное.
Я сказал:
— Лен.
— Да.
— Ты сейчас выдала то, о чём восемь лет не хотела меня спрашивать.
— Я знаю.
— Давно?
— Давно. Год примерно. Может, полтора. Я долго не решалась, потому что твоё положение — это твоё положение, а моё — моё, и я лезть не хотела. Но тут Костя, и я поняла, что дальше тянуть эту тряпочку неэтично.
Пауза.
(Лена говорит «тряпочка», когда у неё в голове формулируется этическая дилемма, которую она не хочет называть этической дилеммой. Это её внутренний код. Если вы слышите от Лены слово «тряпочка» — значит, у неё либо про мораль, либо про бюджет, и нужно слушать дальше. За одиннадцать лет знакомства я слышал «тряпочку» раз пятнадцать. Чаще всего — перед тем, как мы с ней в статье переходим к acknowledgments и начинаем ссориться, кого упомянуть, а кого — с оговоркой «мы благодарим анонимного рецензента номер два, чьи комментарии заставили нас задуматься», где задуматься — это вежливая форма фразы «мы его ненавидим».)
Она сидела на краю стола. У неё это редкая позиция. За мониторами Лена — когда всё в порядке. На краю стола — когда собирается говорить что-то, что больше порядка.
— Это у всех теперь начинается? По всему городу?
Я смотрел на неё. Одиннадцать лет знакомства. Семь лет после того ноября, за которые я отвечал ей в общих чертах, намёками, отсылал к PDF без автора, которую она прочитала за один вечер и с тех пор не упоминала. Она молчала. Я — навязываться не стал.
Если сейчас я совру, она больше не спросит.
— Да.
Лена кивнула. Один раз, коротко. Как Вэй Лин.
(Я осознал этот кивок через секунду. Это структура. Когда ты получаешь ответ, который тебе подтверждает то, что ты уже знала, большой жест не нужен. Достаточно кивка. Лена этому не училась. Это пришло с ответом, как русский суффикс -ик приходит к существительному: без понимания, просто потому что существительное стало меньше.)
Она сидела на краю стола и смотрела в пол секунд тридцать.
Потом сказала:
— И что с этим делать, Дан.

Я не ответил сразу.
Для начала — я не знал. Ни одна академия мира не знает, что делать с тремя тысячами пробуждённых в месяц в одном городе. Вэй Лин работает с единицами. Ордо строит программу, которая думает, что сможет с тысячами, но на практике умеет фильтровать по паспортам, а фильтр по паспортам — это то, что в двадцать первом веке доказало свою полную негодность на двадцати живых примерах, от миграции до налогов. Форса устраняет. Это её способ. Самое честное, что я могу сказать Лене, — это «не знаю».
Для продолжения — я подозревал, что «не знаю» — это тот ответ, которого она от меня и хочет. Лена терпеть не может людей, которые в ситуации «никто не знает» ведут себя так, как будто знают. Пять лет назад она ушла от одного такого профессора из соседнего института — ушла молча, через ночь, написав Серёже: «если спросят, скажи, что у меня совесть проснулась». Этот профессор до сих пор на конференциях говорит про Лену тоном пострадавшего: «молодая, амбициозная, отказалась от лаборатории с персональным грантом, не представляю, куда смотрит её куратор». Лена на этих же конференциях — не присутствует. Чем она занимается по вечерам — знаем только мы с Серёжей. Никому не скажу.
Я сказал:
— Я не знаю. Знаю, кто знает примерно. И они не знают, как делать для тысяч. Они знают, как делать для одного.
— Значит, — Лена подняла глаза, — надо научиться делать для тысяч.
— Это...
— Это я сама себе, — сказала она. — Я тебя в соавторы не тащу. Это теперь моя тема.
Пауза. Я смотрел на неё.
— Лен.
— Да.
— Ты физик. Квантовый физик, которая умеет калибровать детектор до шестого знака. Ты не психолог, не психиатр, не врач, не философ, не культуролог, и вообще ты человек, который на втором курсе пересдал на отлично единственный курс философии, который у нас был, со словами: «я лучше буду работать с реальностью, чем с интерпретациями реальности». Этого я не забыл.
— Я тоже не забыла. И я тебе сейчас скажу одну вещь. Три уважаемых в этой стране публикации в Physical Review, десять лет преподавания, репутация, и — Декларация Марковой, которая у Артёма Валя в сейфе Института Пробуждения лежит с ноября тридцать второго. Он её регулярно перечитывает. Мне сам сказал, когда звонил в июле убеждать, что «мы на одной стороне».
— Стоп, — сказал я. — Декларация — это что?
— Шесть страниц, которые я написала в ответ на их грант. Официальный отказ с объяснением, почему я в программу «Наблюдение коллективного каузального слоя города Москвы» не иду. Текст я тебе не показывала, потому что он тебя бы разозлил. Кому надо — тот прочёл. Теперь Декларация Марковой — неофициальный прецедент в Институте. На неё ссылаются, когда кто-то из сотрудников Ордо решает уволиться. Мне это говорила Галя из их отдела этики. Галя моя бывшая аспирантка, она у Артёма теперь пишет устав. Ей за меня неловко и гордо одновременно.
— Ты мне не говорила.
— Я тебе не говорила. Ты бы начал переживать, а мне переживания твои тогда были лишние. Сейчас — уже можно. Сейчас я тебе, по факту, всё выкладываю: и декларацию, и статью, и Костю, и тряпочку. Слушай до конца.
— Так. Если с такой репутацией я напишу статью в Meduza о том, что расширенные состояния — это предсказуемое физическое последствие, и у процесса есть имя... — она запнулась. — Имя какое, кстати?
— Тоньшение фильтра.
— Запишу. Тоньшение фильтра. Так. Если такая, как я, напишет, что это тоньшение фильтра и что тоньшение фильтра уже наблюдалось в нашей лаборатории с две тысячи двадцать пятого по две тысячи двадцать шестой год (у нас есть логи, у нас есть кубиты, у нас есть полная публикационная история, чтобы опровергнуть любого, кто скажет «это вы квантовое сознание нашли»), — я в этой статье процитирую приказ ПП-23 дословно. Один абзац. Про «верификацию инварианта» и «субсидиарную ответственность за предыдущие 36 месяцев». Просто положу этот текст на страницу — и ничего не буду комментировать. Пусть читатель сам. Если кто-нибудь прочтёт это и перестанет смеяться на четвёртой строчке — значит, он уже частично пробуждённый. Мой тираж, если повезёт, поднимет им SIG-score на два балла. Без установки приложения. Просто от того, что их видение структуры совпадёт с моим.
— Если я это напишу аккуратно, с цифрами, без пафоса, без слова «квантовое сознание», и особенно без слова «Архитектор», — то, может быть, кто-то из десяти тысяч человек, которые сейчас не понимают, что с ними, прочтёт. И выдохнет. И не пойдёт к Глебу Аристову. И не скачает «Подпись».
Я смотрел на неё.
— Это хоспис, — сказала Лена. — В моей версии.
— Что?
— Хоспис. В смысле терминологической точности. Институт пробуждения — это клиника. Академия — это обитель. А то, что я буду делать, — это хоспис. Место, где не вылечат и не пробудят, но объяснят, что с тобой. И тебе станет легче. На треть. На четверть. На пятьдесят граммов горя. Этого мало для статистики и много для отдельного человека. Я умею работать с отдельным человеком. У меня двадцать лет преподавания — это как раз по одному. Конвейер я никогда не освоила. А с одним — умею.
Я молчал. Она смотрела в пол.
(Вот тут, товарищи, произошло две вещи одновременно, которые нужно развести.
Первая. Лена, которую я знаю одиннадцать лет, сейчас на моих глазах переоткрылась. Не пробудилась в академическом смысле — с ней этого не случилось, и, скорее всего, не случится, её фильтр плотный и воля твёрдая. Переоткрылась в другом смысле: решила, что её работа теперь включает то, чего раньше в ней не было. Это редкий поворот у сорокалетнего учёного. Обычно в сорок человек сужает тему, наливает ещё чаю и едет на конференцию объяснять внучкам коллег про квантовые детекторы. Лена себя расширила. Это, в моём опыте, происходит с одним человеком из ста и обычно за неделю до инфаркта или через полгода после развода. Ни того, ни другого у Лены я не наблюдаю. Значит — просто пришло время. Это бывает.
Вторая. Пока я сидел и смотрел на Лену, кофемашина в коридоре заработала. Тридцать четыре минуты непрерывной работы — абсолютный рекорд для этой кофемашины за последнюю неделю. Я это заметил краем уха: треска паяльника не стало, мата не стало, Серёжа перестал ходить. А потом — запах кофе. Присутствующий, без оценки. Как будто кофемашина ждала, когда Лена скажет слово «хоспис», чтобы расслабиться.
Я подозреваю следующее. Третий способ в нашей лаборатории в этот момент прошёл через Лену. Ненадолго, на доли секунды. Лена не заметила. Кофемашина заметила и отреагировала. Кофемашина в нашем институте в 2033 году чувствительнее Лены.
Это, в общем, и есть диагноз 2033-го: люди в порядке, а техника, оказавшаяся чувствительнее людей, плывёт, потому что у неё теперь есть подпись, и устроили ей эту подпись мы сами.)
Серёжа появился в дверях с кружкой.
— Кофе, — сказал он. — Работает. Тридцать минут работает, и я не знаю почему. Кто-нибудь хочет?
— Я, — сказала Лена.
Серёжа протянул ей кружку, Лена взяла её и посмотрела сначала на часы, потом на Серёжу.
— Серёж.
— Ну.
— Ты кофемашину в какой момент починил?
— Не знаю. Паял, паял — щёлкнуло — заработала. Минуту, две назад. А что?
Лена помолчала.
— Ничего.
Серёжа пожал плечами и ушёл искать следующее, что нужно починить. (У Серёжи всегда есть что чинить. Если в институте сломанного нет, он идёт во двор и смотрит на фонарь. Если фонарь работает — он садится чинить фонарь кого-нибудь из соседних институтов. Если фонари в радиусе трёх кварталов в порядке — он чинит стул, на котором сидит. В самых крайних случаях Серёжа чинит логику: заходит в какой-нибудь старый скрипт и дописывает пять строк, которые ничего не меняют, но на которые он ставит комментарий // was wrong anyway. Это философская починка. Мы с Леной ей завидуем.)
Лена сидела с кружкой, смотрела в стену.
Потом сказала тихо:
— Ноль три процента. Для отчёта — достаточно.
Я посмотрел на неё.
Это моя фраза. Семилетней давности, из разговора в этом же коридоре. «Один случай, ноль три процента, для отчёта достаточно, для меня — достаточно для другого.» Я её произносил один раз, Лене, за кофе, после того эксперимента с молитвой. Она тогда не ответила. Запомнила.
Сейчас вернула. С другим контекстом. По структуре — так же, как я тогда.
Кофемашина работает в момент, когда человек задаёт вопрос, на который другой человек отвечает да. Один случай. Ноль три процента корреляции с событием. Для отчёта — достаточно. Для Лены — достаточно для другого.
Я вышел из института к пяти вечера. У меня в кармане был листок — Лена сунула при выходе. На листке было:
«Тоньшение фильтра — семь тезисов для статьи. Черновик. Поправь, где соврала.»
Я разложил листок в метро, на Шаболовской, между остановками. Семь тезисов, каждый на одну строку. Первый:
«Сознание не индивидуально. Мы это уже знали, просто боялись писать.»
Я посмотрел в окно вагона. За окном — тёмный туннель, между Шаболовской и Октябрьской есть этот длинный перегон, на котором вагон слегка кренит вправо, и на подвесной поручень ложится тень от соседнего столба. Я за двадцать лет в метро этот изгиб освоил всеми частями тела. Знаю наизусть. Сегодня — показалось, что вагон кренит на полградуса не туда.
Я подумал: либо я теперь различаю полградусы на стандартном маршруте, либо город действительно сдвинулся на полградуса с две тысячи двадцать шестого года. Второе сейчас кажется мне более вероятным. Это, вообще говоря, проблема: чем старше я становлюсь, тем естественнее мне кажутся варианты, которые раньше бы я отметал как психические.
Я сложил листок в четыре, положил в карман, достал телефон и написал Кире: «Лена догадалась. Решила писать. Хоспис».
Кира ответила через двадцать секунд: «Давно пора. Сырники через час».
Я убрал телефон.
Вагон вышел на Октябрьскую. За окном — станция, колонны, люди. На платформе — мальчик лет десяти, в школьной форме, стоял и смотрел на уходящий вагон, и у него из плеча шла тонкая голубая ниточка куда-то наверх. Я посмотрел на свою руку. Ниточки у меня на руке не было. Пока. Или я просто не умел смотреть на себя — как дантист не умеет лечить себе зубы.
Двери закрылись.
Я выходил на Чистых Прудах.
Глава «Ниточка зовёт» бесплатно — за ваш e-mail
Пришлём ссылку: по ней глава откроется на этом устройстве. Потом — новые главы и опыты, не чаще раза в неделю; отписка в одно нажатие.