Космос
Космос ходит за мной по пятам всю жизнь, и так буквально, по самой географии моих переездов, что отшучиваться про метафору давно уже не получается.
(У греков kosmos значил порядок, прямую противоположность хаосу, — а то, что современное ухо слышит в слове «космос» просто «пространство», есть подмена, к которой за тысячелетия все привыкли и которая слово ощутимо обкрадывает. Пифагорейцы, первыми назвавшие этим словом Вселенную, имели в виду именно порядок: за её видимым лицом, полагали они, стоит математика — число, пропорция, структура; Платон в «Тимее» довёл ту же мысль до конца, собрав мир руками Демиурга по числовым пропорциям, которые старше самой материи. А через две с половиной тысячи лет Вацца и Фелетти покажут то же самое, только статистически: космическая паутина и кора мозга описываются одной и той же математикой. Словарь с тех пор сменился не раз, тезис же стоит нетронутым — космос есть порядок, и порядок вычислим.)
Я был кадетом Военно-космического Петра Великого кадетского корпуса в Санкт-Петербурге — ВКПВКК, основанного в 1996-м под патронатом Военно-космических сил Министерства обороны. Космос стоял в самом названии: буквально, военно-космический, — с формой, строевой, уставом и звёздами над всем этим, причём настоящими, а не на погонах. Кадетский корпус — это формовка, система, которая берёт подростка и по чертежу и инструкции собирает из него что-то другое. Первая школа, если пользоваться терминологией, которую я ещё не придумал.
Потом был Петербург, где квартира мне досталась на пересечении улицы Королёва с Байконурской, — и это снова оказался перекрёсток двух космических имён, к тому же сцепленных друг с другом: Сергей Павлович Королёв, отец советской космической программы, отправил Гагарина с Байконура, чьё имя носит поперечная улица. Выходило, что жил я на скрещении человека и космодрома, с которых начался первый полёт.
Перед домом был бассейн, а перед бассейном — табличка. Появилась она позже, когда я уже давно жил иначе и смотрел на вывески как на чужие адреса в памяти.
На табличке значилось: «Здесь будет установлен памятник людям, посвятившим свою жизнь освоению космоса».
Именно будет установлен — обещание, указатель в будущее, ведущий к узлу, которого ещё нет.
Совпадение, два указателя на один узел или данные?
После кадетского корпуса мне полагалось идти в Можайку — Военно-космическую академию имени Можайского, Санкт-Петербург, пятый факультет: космофизика, геофизика, контроль ракетно-космических объектов. Из военно-космического кадетского корпуса — в военно-космическую академию по тому же чертежу, по той же инструкции, по той же первой школе.
Я туда не пошёл. Пошёл в Бонч — СПбГУТ имени Бонч-Бруевича, на факультет компьютерной безопасности по специальности телекоммуникации, который, как я уже рассказывал, оказался сплошной алгеброй и теорией информации. Связь, сигналы, Шеннон.
Чертёж предполагал из кадета сделать офицера космических войск с ракетами, орбитами и траекториями, — первая школа: контроль, иерархия, приказ. Я этот чертёж сломал из ощущения, что он не мой. Мой космос оказался внутри: информация, которая течёт между узлами, — вместо ракет, летящих вверх; понимание устройства — вместо освоения территории.
Третья школа — свой путь, в обход чертежа и давления.
И, что забавно, именно в Бонче, на факультете, который должен был учить компьютерной безопасности, я получил — теорию информации: Шеннон, энтропия, канал связи, пропускная способность. Всё то, что через пятнадцать лет стало фундаментом моей модели реальности.
Можайка дала бы мне ракеты. Бонч — дал мне язык, на котором можно объяснить, зачем ракеты — не нужны, — и Циолковский, доживи он до этого, такой выбор аппарата над снарядом, скорее всего, оценил бы по достоинству.
Бонч дал мне ещё кое-что — Магваев.
Есть такой фильм, «Гремлины», — Спилберг продюсировал, Джо Данте снял. Там было пушистое существо по имени Могвай: милое и безобидное, пока его не кормят после полуночи. В моей жизни таких Могваев оказалось трое, и каждый из них именно после полуночи и кормился.
Первого звали Олегом. Я снял квартиру на проспекте Большевиков, недалеко от станции Дыбенко, где располагался главный кампус Бонча; братья Романцовы — Олег и Костя — жили в соседнем доме. Тот самый случай, когда знакомишься с каждым отдельно и через полгода случайно узнаёшь, что они — братья: два указателя на один узел, замаскированные под два разных.
С Олегом я встретился на транс-вечеринке — моей второй в жизни, в клубе «Труба», на запуске сообщества psytrance.spb.ru. Я был с Катей, школьной любовью, и её подругой Викой, — которая позже стала женой Олега и матерью его ребёнка, хотя в тот вечер мы даже не были знакомы. Мы нашли друг друга на фотографиях уже потом, когда всё случилось: стоим рядом на одном снимке, друг друга не знаем и понятия не имеем, что через несколько лет будем праздновать Новый год на одной кухне.
Прозвище у Олега было Магвай. Первый Магвай в моей жизни.
(С Катей мы потом поедем на первый BOOM — 2006, Португалия, дешёвый билет до Фару за стоимость обеда в столовой Бонча. Но про BOOM — отдельно, в «Ремиксе».)
С Костей мы потом вместе работали в «Ниеншанце» — петербургской компьютерной компании, делавшей серверы под маркой «Фейворит» и входившей в первую двадцатку российского рынка. Офис стоял на проспекте Пятилеток, от Бонча через два квартала: днём работа, вечером учёба, а в перерывах мы собирали Linux из исходников по книге «Linux From Scratch» — ядро, утилиты, загрузчик вручную, как лабораторная работа по устройству операционной системы. (Если кто-то считает программирование абстракцией, пусть попробует скомпилировать себе ОС с нуля: очень быстро становится понятно, что каждый уровень стоит на предыдущем, и стоит убрать один — всё рухнет. Стек. Тот самый стек, которому посвящена десятая глава этой книги.)
Коля Тамодин пришёл начальником отдела системной интеграции через две недели после меня — толковый, амбициозный, из тех, кто растёт быстро и уверенно. В первый день он вызвал меня на знакомство-формальность и спросил: «Кем хочешь стать?» Я подумал и ответил: «Архитектором». Почему именно это слово, не знаю: мне было двадцать с чем-то, я собирал Linux из исходников и довольно смутно представлял, что такое архитектура. Но слово вылетело, и, видимо, предопределило всё, что случилось дальше: архитектор систем, архитектор экосистем, архитектор этой книги. Из «Ниеншанца» Коля вырос в коммерческого директора, оттуда — в генерального директора «Воентелекома», телекоммуникационной дочки «Оборонсервиса»: связь Минобороны, серьёзные контракты, серьёзные деньги, — а потом и серьёзный срок, шесть лет. Дело «Оборонсервиса», где Анатолий Сердюков, бывший министр обороны, зять премьер-министра Зубкова, «Табуреткин», прославился тем, что до Минобороны торговал мебелью; его любовница Евгения Васильева руководила департаментом имущественных отношений, продававшим военную недвижимость по бросовым ценам. Любовница села на пять лет и вышла через два с половиной месяца; министр в колонию вообще не попал и спокойно перешёл в «Ростех»; хищения насчитали на миллиарды; Коля получил свои шесть лет — реальных.
Коля оказался одним из тех, кого перемололо: оказался звеном в цепочке, достаточно мелким, чтобы посадить, и достаточно крупным, чтобы не простить. Зять премьера остался на свободе, любовница — тоже, в колонию отправили начальника отдела из «Ниеншанца». (Это тоже данные — про саму систему, про то, как распределяются веса в сети, где справедливость — декорация, и роль функции потерь ей не по плечу.)
С Поморовыми получилась та же братская история, только растянутая на годы.
Дена за глаза звали шестьсот четвёртым, или просто 604. Кто из сцены, поймёт сразу: переверните цифры в голове — шестёрка становится G, ноль — O, четвёрка — A, и получается GOA. Этот код гоа-транс сообщество использует с девяностых, с тех пор как кто-то на рейве прочитал на почтовом мешке номер буквами вместо цифр. С тех пор 604 работает как пароль, — как 420 у тех, кто курит, только для тех, кто танцует.
С Деном я познакомился у Романцовых на Большевиков, а с Михой Поморовым (Михайловичем в третьем поколении) столкнулся на BOOM в 2006-м, на другом конце Европы, в португальской жаре, среди десяти тысяч человек. Лет через пять выяснилось, что они братья: пять лет в моём графе эти два узла существовали как независимые — Питер против Португалии, кухня против рейва, два разных контекста, — пока кто-то не показал ребро между ними.
(Два раза — одна и та же история: знакомишься с людьми отдельно, в разных странах и фазах жизни, — и выясняется, что они связаны, причём через общий источник, не через тебя. Pointer Architecture формулирует это так: связь есть с самого начала, просто пока ты её не видишь, она архивирована, — а потом активируется.)
Потом была Наташа, и это был классический случай, когда выходишь из клуба пьяным, а девочка клеит тебя и везёт к себе. Прозвище у Наташи тоже было Магвай, и это уже второй Магвай в моей биографии. Совпадение? Допустим, совпадение.
Новый год я праздновал в компании обоих Магваев, и это был самый лютый Новый год в моей биографии (которая, как вы уже поняли, на лютое не бедна). Начали мы 31 декабря, а нормально лёг спать я только после Рождества, седьмого января, — восемь дней.
(Если вы когда-нибудь задавались вопросом, что происходит, когда двух Магваев кормят после полуночи, — вот это и происходит, восемь дней подряд.)
Потом прошло много лет, я уехал на Панган и познакомился там с Димой. Дима оказался третьим Магваем, встреченным на другом конце планеты, в другой фазе жизни, в другой компании, — и с тем же самым тегом.
От Димы я услышал про «классификацию Фоменко» — типологию людей по способу взаимодействия с реальностью. По ней мы оба попадали в конструкторы — в категорию людей, которые активно собирают мир из доступных элементов по собственному чертежу, и привычное «просто жить в готовом мире» их не устраивает.
Три Магвая, три фазы жизни, один тег. Метки расставляю не я — их расставляет сеть, а моё дело — замечать. Так исследователь находит один и тот же минерал в трёх геологических слоях и думает: либо случайность, либо общий источник.
Совпадение? Три раза?
В теории вероятностей действует правило: один раз — случайность, два — совпадение, три — закономерность. В нейросетевой космологии работает то же правило, только строже: три совпадения — это уже данные. Слабые, невоспроизводимые и субъективные — но всё-таки данные.
И последний фрагмент этого пазла, без которого вся история про Бонч, ракеты и Циолковского остаётся неполной.
В те годы я делал проекты для ФСБ. Подробности у меня под подпиской, поэтому их не спрашивайте, — но одну историю рассказать можно.
Дело было в обеденный перерыв, в казённой столовой с нерыночными ценами и алюминиевой посудой. Офицер из войсковой части с незапоминаемым номером — мы с ним за обедом разговорились.
Он: «А ты знаешь, что Циолковский на закате карьеры чуть не попал в дурдом?»
Я: «Нет. За что?»
Он: «За то, что говорил: ракеты станут не нужны. Люди будут путешествовать между звёздами силой мысли».
Циолковский, отец ракетостроения, человек, который придумал ракету, — в конце жизни сказал, что ракета остаётся промежуточным этапом, а настоящим транспортом окажется сознание.
За это его и хотели сдать в дурдом: ну как же, «силой мысли», — очевидный бред, антинаучный и несерьёзный.
Я сидел в казённой столовой с алюминиевой ложкой и думал: а ведь Циолковский слова «магия» не произносил. Он говорил «следующий этап», — так же, как ракета сама была следующим этапом после аэроплана, а «путешествие сознанием» становится следующим этапом после ракеты.
Безумие или масштаб, к которому мы пока не готовы?
Космос преследует разными следами: кадетский корпус, перекрёсток Королёва и Байконурской, памятник, который ещё «будет», Циолковский, которого чуть не сдали в дурдом.
Все эти указатели смотрят в одну сторону: за тем, что мы называем «материей», лежит информация. Если описанная мной модель верна, то Циолковский, скорее всего, был прав по сути. Формулировка «силой мысли», конечно, грубая, но направление верное: сознание как свойство вычислительного графа.
Доказать этого я пока не могу.