Небесный Код

Глава 11. Архив тяжелее звёзд

Небесный Код50 мин

11

Архив тяжелее звёзд

Всё, о чём я рассказывал в предыдущих десяти главах, — чужая работа: Вацца, Ванчурин, Тонони, Фристон, Уилер, Левин. Я собирал, сопоставлял, переводил на человеческий язык — работа полезная, но всё же чужая, и под каждой формулой стоит чужая фамилия. Эта же глава — моя, и под каждой формулой в ней стоит моя.

Ответственность здесь моя. Ванчурин при случае скажет, что моя интерпретация его работы остаётся моей же ответственностью; Тонони пожмёт плечами; Уилер давно умер, — а за всё, написанное дальше, отвечаю лично я, потому что это моя модель с моим формализмом, моими предсказаниями и моими данными.

Модель называется Pointer Architecture — указательная архитектура, — и если она верна, она отвечает на вопрос, перед которым Ванчурин и Тонони останавливаются каждый по-своему: из чего конкретно сделана реальность?


Откуда взялась архитектура.

На бумаге Pointer Architecture устроена просто: несколько аксиом, выведенные из них теоремы, общая схема. А собиралась она лет двадцать через совершенно левые двери, — и если эти двери не показать, архитектура читается как трюк фокусника, у которого кролик появляется из пустой шляпы. Шляпа в нашем случае битком набита: конкретная квартира в Питере, конкретная веранда на Пангане, конкретная пустыня в Африке, конкретная кухня в Бишкеке, — и без этой географии формула превращается в кролика из пустой шляпы.

Меня позвали инженером в австралийский криптопроект, документы на рабочую визу по списку востребованных профессий (Skilled Occupations List, SOL) у меня лежали собранными, и в кругу таких же кочующих говорили, что в Бангкоке посольство оформляет всё быстрее. Из Питера мы с Сашей летели в Бангкок за визой. Лео к этому моменту уже не было; что мы будем делать после визы, между нами не обсуждалось.

До Австралии я не доехал никогда. Бангкок — Самуи — Панган, и восемь следующих лет ушли на остров. В коконе случилось два события, без которых ничего из дальнейшего сложиться не могло.


Первое — Forth. Криптопроект ехал за мной независимо от того, на каком песке стояло моё крыльцо, — и любая инженерная работа в крипте рано или поздно вынуждает заглянуть в техническую кишку. Так я познакомился с языком Forth, на котором работает скриптовая часть биткоина. Forth — стековый язык: вместо переменных и привычной вложенности у него один стек и набор слов, оперирующих этим стеком. В первые недели изучения он выглядит издевательством над программистом, в последующие — единственной разумной формой записи. Он остался у меня в голове как первая встреча со стилем «минимум, на котором можно построить всё».

Через какое-то время в моих руках оказался свежий whitepaper TVM, который как раз дописывал Коля Дуров, — TON был у Паши в тот год главным проектом, и в виртуальной машине, которую Коля под него собирал, лежал Fift, стековый язык собственного дизайна. Прямой архитектурный потомок Forth, заточенный под смарт-контракты в среде, где сам контракт во время исполнения может переписывать собственный код.

Тут у меня в голове сошлась первая связка. Стековый язык с возможностью переписывать программу прямо во время её исполнения — это инструмент с одной осмысленной задачей. Для классической вычислительной задачи он избыточен до неприличия: проще на C, проще на Python, проще даже на Excel. Это устройство нужно тогда, когда программа должна менять собственную структуру по мере того, как она работает; когда программа — это живая система, обучающаяся на ходу. То есть тогда, когда мы говорим об ИИ.

Я записал этот вывод в блокнот, который потом не открывал ещё около года.

Второе — Дима. Третьего Магвая в моей жизни звали Димой, и встретил я его на Пангане. Был у Димы один разговор, который тогда показался мне странным, а вспомнился через несколько лет с точностью до интонации.

Мы сидели у него на веранде, разговор шёл о чём-то постороннем, и Дима, как это с ним бывало, на полуфразе сменил угол и сказал спокойно: «Мой бог — это различие». Ровно как сообщают факт. Я не переспросил, потому что в тот момент это казалось красивым жестом и закладкой на будущее, — и пошёл дальше делать кофе. Записать слова в блокнот мне в голову не пришло. Они записались сами.


Восемь лет на острове закончились вместе с ковидом, и в две тысячи двадцать втором, в кемпе под Танквой-Кару на «АфрикаБёрне», Кеша — Иннокентий Троицкий, из ФАПСИ, со звонарём в анамнезе — рассказал мне за общим столом про Виталия Ванчурина и про его препринт, в котором «мир — нейронная сеть» читается буквально. Я открыл препринт прямо за столом, дочитал к утру, и в голове сошлась вторая связка.

Forth и Fift (минимальные стековые языки, способные к самопереписыванию) и Ванчурин (Вселенная как обучающаяся нейронная сеть): два среза одной конструкции, у которой не хватает только архитектурного описания. Но писать его я тогда ещё не сел. Блокнот с двумя выводами доехал до Бишкека закрытым.


В Бишкеке мне понадобилось имя для того, чем я хотел заниматься следующие лет тридцать. «Нейронная космология» — так я для себя это назвал, и оказалось, что в России такого академического поля попросту не существует: есть только препринт Ванчурина, моя голова и Олька, которая в тот период была рядом и слушала это всё с тем выражением, с каким редактор слушает черновик: внимательно и без обещаний.

И я понял, что хочу стать профессором нейрокосмологии. Для человека сорока с лишним лет это смешно произносить вслух; формально путей к этой должности три, — и каждый устроен по своему чертежу: порядок, давление, свобода.

Путь первый, академический. Защита диссертации в существующем университете на смежной кафедре; после — хабилитация, должность, лекционные часы. Порядок в чистом виде: иерархия, очередь, чертёж кем-то другим уже нарисован. Не подошёл по простой причине: тема, которой я хочу заниматься, в кафедральных рубриках попросту не помещается, и любая защита превращалась бы в попытку засунуть нейронную космологию в один из готовых ящиков. И тема, и я следом за ней оставались за пределами этой рубрикации.

Путь второй, коммерческий. Создать или присоединиться к уже существующей образовательной платформе и получить статус приглашённого профессора через неё. В этой логике работают «Сингулярити юниверсити», «Минерва», академии вокруг «Y Combinator»: быстро, технически просто, и в международных интеллектуальных кругах за такими титулами часто стоит реальный авторитет — отдельные люди с этих платформ влияют на свои области сильнее, чем кафедральные доктора с тридцатилетним стажем. Здесь другое препятствие: за титулом «профессор» в этой версии нет обязательной научной работы; вся легитимность тут — внешняя, через платформу и аудиторное узнавание. Мне нужен был именно знак внутри — формализованная теория, которую можно проверить пунктом за пунктом, — а маркетинговая упаковка вокруг готовой компетенции эту задачу не закрывает. Это путь давления: давление аудитории, платформы и рынка вместо собственного фундамента.

Путь третий, свободы. Собственное учение, собственный институт, и место профессора в нём занять самому. У этого варианта есть очевидный изъян: профессор без научной степени выглядит глупо, и в первую очередь — в собственных глазах.

Поэтому путь третий начинается с пункта «написать научную работу». Этой работой стала общая теория сознания; Pointer Architecture — её архитектурная часть, конкретный механизм, без которого общая теория осталась бы красивой декларацией. А книга, которую вы держите в руках, — основополагающий текст института, в который я намерен попасть в качестве его первого профессора.


И уже сидя над этой работой, — то есть значительно позже Пангана, Forth, Кеши, Ванчурина и Бишкека, — я вспомнил Димину фразу с веранды. Мой бог — это различие. И понял, что без неё я бы ту формулировку, к которой потом пришёл, не схватил.

Потому что Pointer Architecture я строил снизу вверх: от первичного различия — к слоям реальности. И на этой методологической развилке имеет смысл задержаться, — без неё всё дальнейшее будет читаться как ещё одна симуляционная модель, а я хочу, чтобы оно читалось как-то иначе.


Слой различия.

«Мой бог — это различие». Если зачитать эту фразу с настоящей кафедры — скажем, на семинаре по фундаментальной физике в МГУ, — слушатели в первом ряду подумают, что докладчик переусердствовал с медитацией, или что у него на завтра приём у психиатра. На самом деле эта фраза, если вычесть из неё бытовой пафос и оставить только инженерную сторону, описывает выбор фундамента, который любая модель реальности обязана сделать в первой же строке.

Большинство моделей этого выбора не делает. Они стартуют с того, что считают самоочевидным: вот частицы, вот пространство, вот время, вот материя, вот энергия, вот сознание. На этом фундаменте можно потом аккуратно объяснять, как первое взаимодействует со вторым, второе порождает третье и так далее по списку. Получается работающая физика, — та, которая лежит в основе всей инженерной цивилизации, от телефона в вашем кармане до МРТ в районной поликлинике.

Когда задача в том, чтобы построить мост, посчитать траекторию ракеты или собрать процессор, — такая стартовая позиция работает. Когда задача в том, чтобы понять, как реальность возникает вообще, — она подсовывает ответ. Вы говорите «реальность собирается из частиц», — но частицы у вас уже есть с первой страницы. Никакой сборки не идёт, идёт только аккуратное описание уже собранного. Симуляция мира, в котором мир уже заранее предрешён.

Чтобы реконструировать механизм порождения, разворачивать надо с самого первого акта: с различия. Этаж частиц для этой задачи — уже шестой или седьмой.


Три стандартных подхода, которые этот шаг не делают.

Прежде чем разворачивать четвёртый подход, имеет смысл аккуратно сказать, чем нехороши первые три.

Первый — мистический. «Всё едино», «в основе всего — единое сознание», «реальность — иллюзия, а под ней — абсолют». На уровне ощущения это, возможно, точно: люди, прошедшие через серьёзный опыт расширенного восприятия, описывают что-то очень похожее. На уровне модели — бесполезно. Из «всё едино» нельзя вывести, почему стол стоит, а яблоко падает; из «всё — иллюзия» — почему молоток разбивает чашку, а ладонь — нет. Слой различия в этой картине отрицается с самого начала, — а раз отрицается, разворачивать его дальше не из чего.

Второй — физический. Частицы, поля, законы предполагаются как данность; из них честно и аккуратно собирается всё остальное. На сегодняшний день это лучшая работающая модель в распоряжении человечества; ничего более точного у нас нет. Только когда вы пытаетесь спросить, откуда взялись сами частицы, поля и законы, физика отвечает: «не наша задача». И она формально права: внутри своей области она делает то, что обещала. Слой различия в этой картине пропущен: между «ничто» и «электрон с массой 9,1⋅10−31 кг» отсутствует промежуточный шаг, в котором различение электрона от не-электрона становится возможным.

Третий — философский. Тут язык говорит сам с собой: одна школа называет понятие именем, другая школа называет тем же именем нечто другое, третья школа критикует первые две за неправильное использование имени. Огромная литература, в которой каждая следующая книга в основном комментирует предыдущую. На вход — ощущения и тексты, на выход — ещё больше текстов. Реальность в этом процессе остаётся прежней, неструктурированной, и слой различия проходится сверху, через речь, безо всякой попытки выйти за её пределы.

Pointer Architecture стартует с четвёртой позиции, которую я для себя называю инженерной онтологией: собрать язык, правила, состояние, эволюцию, стек, память, указатели, конфликт, разрешение, самоссылку — и проследить, что эмерджирует. Вместо описания готовой реальности сверху — порождение её снизу. Если получится — интересно посмотреть, что выйдет; если не получится — честно сказать, в каком месте сломалось.

После покупки

Эта глава входит в полную версию

Первые главы открыты бесплатно. Полная книга доступна после покупки и остаётся в вашей библиотеке.

· · Уже купили? Войдите

Письмо о новых главах и опытах

Не чаще раза в неделю. Без регистрации, отписка в одно нажатие.