Придушенный
Я родился придушенным.
История буквальная: пуповина на шее, нехватка кислорода, синий ребёнок. Акушерка справилась — вот он я, пишу книгу. Чешский психиатр Станислав Гроф, полвека изучавший перинатальные переживания и изменённые состояния сознания, назвал бы такое начало импринтом — первой записью на чистом диске, по которой потом собирается всё остальное.
Гроф — фигура неудобная: для академической психиатрии он примерно как Ванчурин для физиков, формально безупречен и по существу невыносим. На его счету больше четырёх тысяч сессий с ЛСД, причём легальных — он начинал в шестидесятых, когда вещество ещё было разрешено; когда ЛСД запретили, он перешёл на холотропное дыхание и следующие тридцать лет систематизировал данные, которые ни в какую модель не вмещались.
Результат — четыре «базовых перинатальных матрицы», БПМ. Четыре слоя опыта, связанных с рождением: БПМ-I — блаженное единство с матерью до начала схваток; БПМ-II — сжатие, безвыходность, стены давят (схватки начались, но шейка матки ещё закрыта); БПМ-III — борьба, проталкивание через канал, кровь, давление, удушье; БПМ-IV — выход, свет, первый вдох, «второе рождение».
Я — БПМ-III: удушение, пуповина, борьба. Если верить Грофу, этот первый опыт форматирует всё последующее восприятие — именно форматирует, как файловая система форматирует диск: сначала задаётся структура, а данные приходят потом. Человек с импринтом БПМ-III, по Грофу, воспринимает мир сопротивлением и давлением, через которое нужно продавиться, — стеной, за которой что-то есть, но которая в это что-то не пускает.
Я не знаю, прав ли Гроф. Четыре тысячи сессий — формально данные, но данные, собранные в изменённых состояниях сознания, у методологического комитета вызывают мигрень: как их верифицировать, как воспроизвести, как отличить «перинатальное воспоминание» от «галлюцинации, стилизованной под перинатальное воспоминание»?
Честный ответ — пока никак. Гроф остаётся в зоне «здесь водятся драконы»: его карта подробна, красива и внутренне непротиворечива, но ждёт верификации, как средневековая карта Африки, у которой контур побережья был точным (его проверили), а внутри — «terra incognita» и рисунки слонов.
(Для западного читателя нужен короткий контекст, потому что без него связка «Гроф, психоделики, перинатальные матрицы» звучит как Нью-Эйдж, тогда как речь идёт о вполне легальной науке. Майкл Поллан в 2018 году выпустил «How to Change Your Mind», ставшую бестселлером New York Times и основой одноимённого сериала; там подробно рассказана история того, как американский регулятор лекарств в 2017 году присвоил псилоцибину статус «прорывной терапии» для устойчивой к лечению депрессии. MAPS, Многопрофильная ассоциация психоделических исследований, основанная Риком Доблином в 1986 году, в 2023-м завершила третью фазу клинических испытаний терапии посттравматического стрессового расстройства веществом MDMA (известным в обиходе как экстази); результаты оказались лучше любой существующей терапии ПТСР, и одобрение регулятора ожидается со дня на день — возможно, к моменту, когда вы читаете эту книгу, оно уже получено. Речь идёт о регулируемом клиническом протоколе, идущем по стандартному пути сертификации, далёком от «альтернативной медицины». Грофа теперь читают в серьёзных рецензируемых контекстах; его перинатальные матрицы всё ещё ждут валидации, но сама категория — «психоделик как инструмент исследования сознания» — за 2015–2025 годы выбралась из полуподполья в мейнстрим. Я застал эту смену: половина моих опытов происходила, когда вещества были запрещены во всех приличных юрисдикциях, вторая половина — когда они вышли из подполья в Орегоне, Колорадо и Нидерландах. Контекст сместился, данные остались прежними.)
Про Грофа я рассказываю по простой причине: придушенный ребёнок — это я, и кое-что он описывает точно. Ощущение стены и того, что за стеной что-то есть; ощущение, что видимый мир неполон, а между вещами видны зазоры.
Совпадение? Возможно. Склонность видеть подтверждения? Тоже возможно. Но упомянуть это я обязан, потому что учёный, скрывающий свои когнитивные искажения, превращается в маркетолога.
Я знаю, что всегда был странным ребёнком.
«Странный» — отдельная категория. Трудные дети понятны: они шумят, дерутся, не слушаются, и для них есть инструкция: строгость, терпение, психолог. Странные устроены иначе — они смотрят на то, на что другие дети не смотрят: на тени, на углы, на складки между вещами, — и в этой компании я с самого начала смотрел именно на эти складки.
Без всякой мистики — никаких аур, ангелов и видений у меня и в помине не было. У меня было ощущение — постоянное, фоновое, неотчётливое: мир устроен «не совсем так», как его описывают взрослые. Слово «другой» сюда не подходит, нужно именно «не совсем»; так выглядит фотография, которую чуть-чуть сдвинули: при ближайшем рассмотрении контуры уже не совпадают.
Конкретнее: помню, как мне лет шесть или семь, я сижу на кухне, мама что-то готовит, и вдруг на долю секунды всё замирает. Между одним мгновением и следующим становится видна пауза, зазор, словно между кадрами плёнки. Только что мир был непрерывным — и вдруг оказался дискретным, собранным из отдельных кусков, между которыми ничего. Причём это «ничего» длилось — недолго, но заметно.
Потом всё продолжалось как ни в чём не бывало: мама готовила, кухня стояла на месте, а я не мог объяснить, что только что случилось, — потому что формально не случилось ничего. Просто на секунду стало видно, что мир собран из частей и между этими частями есть зазоры.
Повторялось это редко, раз в несколько месяцев, случайно и без расписания, обычно в тихие моменты — когда нечего делать, когда внимание рассеяно, когда ты вообще не смотришь. Похоже на боковое зрение: краем глаза замечаешь движение, поворачиваешь голову — и там ничего, потому что прямой взгляд для такой задачи не годится.
Проблема в том, что ребёнку не с чем сравнивать: у него нет «нормального» восприятия, от которого можно отталкиваться, и ты не знаешь, что видишь мир иначе, — другого мира ты попросту не видел. Похоже на рыбу, которая не знает, что живёт в воде: для рыбы вода никакая не среда, для неё вода — это всё.
Поэтому ничего сформулировать и сказать маме: «Я вижу, как события собираются до того, как происходят», — я был не в силах. Видеть это отчётливо я не мог, я это чувствовал — так же, как чувствуют перемену давления: телом, помимо ушей и глаз. Что-то не так, и непонятно, что именно, — но что-то определённо.
Однажды, лет в десять, я всё-таки попробовал. Сказал маме: «Мне кажется, что всё вокруг как будто нарисованное. И как будто за этим что-то ещё». Мама посмотрела на меня с выражением, которое я потом научился распознавать: тревога, замаскированная под спокойствие. «Ты просто много думаешь, — сказала она. — Иди погуляй».
Я пошёл и больше не пробовал объяснять — следующие двадцать лет.
Учителя говорили: «Витает в облаках». Родители: «Слишком задумчивый». Психолог: «Богатый внутренний мир». Три способа сказать одно и то же: мы не понимаем, что с тобой.
Я и сам не понимал — двадцать лет не понимал. А потом начал.
Первое, что поддаётся датировке, случилось то ли в школе, то ли на первой транс-вечеринке, то ли когда я впервые по-настоящему испугался — так, что мир на секунду сдвинулся, и под привычной картинкой показалось что-то другое.
Я не помню точно, и это важно: «складки на реальности» формируются исподволь, путём накопления, как трещина в стене, чьё появление невозможно датировать. Кажется, что она была всегда, и однажды вы её просто заметили.
Я заметил — и больше не смог перестать замечать. Так человек, увидевший провод, торчащий из стены в ресторане, видит уже одну декорацию: за её красивой плоскостью теперь различимы провода, трубы и бетон. Развидеть это невозможно: провод навсегда остаётся в картине, и стереть его уже не получается.
Двадцать лет я искал объяснение — точнее, двадцать лет фонового беспокойства, которое периодически выходило на передний план. Назвать это «непрерывным поиском» было бы враньём.
Первая попытка пришлась на психологию: в шестнадцать-семнадцать лет — Юнг, «Архетипы и коллективное бессознательное». Я читал и думал: вот оно. Коллективное бессознательное как общий слой, к которому подключены все; архетипы как мотивы, существующие до индивидуального опыта; мандалы, тени, анимусы как структура, предшествующая содержанию.
Юнг описывал мир, в который нельзя заглянуть приборами, и его модель работала как хорошая поэзия: убеждала, а измерению не давалась. Я в свои семнадцать был уже отравлен учебниками физики и требовал от любого красивого объяснения точки опоры, а у Юнга её не оказалось. С ощущением Юнг совпадал, а проверки не выходило.
Вторая попытка пришлась на нейробиологию — лет в двадцать-двадцать два: Рамачандран, Сакс, Дамасио. Мозг рассматривался как машина, сознание как функция коры; иллюзии, синестезия, фантомные конечности — мир, в котором всему есть нейронное объяснение. Зазоры? Височная доля. Ощущение нереальности? Деперсонализация — вот вам диагностический код, вот антидепрессанты, следующий пациент.
Элегантно, измеримо — и всё равно мимо. Нейробиология объясняла, как я чувствую зазоры, но молчала о том, зачем. Какая эволюционная функция у ощущения, что мир собран из частей, зачем мозгу показывать хозяину складки на реальности — баг это или фича?
Нейробиология отвечала однозначно: баг, сбой, помеха, лечить, — и в этой однозначности у меня не складывалось уверенности, потому что слишком уж она была окончательной для явления, которого толком не описали.
Третья попытка пришлась на ИИ — мою профессию, а возможно, и мой способ построить модель того, что я чувствую, но не умею описать. Нейронные сети, обучение, закономерности, данные, из которых структура складывается сама, без того чтобы кто-то её закладывал. Вы берёте миллион фотографий кошек — и сеть сама находит «кошку»; никто не говорил ей, что такое кошка, она нашла её в данных как закономерность, которая была, но которой никто не задавал.
Связка наконец сложилась — негромко и не сразу, исподволь. Если нейросеть находит закономерность, которой никто не задавал, — может быть, и я нахожу закономерность, которой никто не задавал? Может быть, «зазоры» — это закономерность в данных, которую мой мозг находит так же, как сеть находит кошку, и которую наука пока просто не описала?
Может быть, всё так, — а может быть, и нет, и именно с этого «может быть» начинается ключевая часть всей этой истории.
Склонность видеть подтверждения — самая элегантная ловушка, которую эволюция поставила на умных людей.
(На глупых она не работает, потому что глупые теорий не строят, зацепок не ищут и в картину никаких данных не складывают. Склонность видеть подтверждения — болезнь тех, кто думает: чем умнее человек, тем глубже ловушка, потому что умный способен обосновать что угодно.)
Вот как это работает: вы хотите, чтобы мир был многослойным, чувствуете это с детства, двадцать лет ищете подтверждение — и, конечно, находите. Мозг — нейросеть, обученная на ваших же данных: он отфильтровывает то, что не вписывается, и усиливает то, что вписывается, и каждая «трещина» становится для вас подтверждением, а каждое возражение списывается одной фразой: «они просто не видят».
Классический сюжет, учебник по когнитивным искажениям, глава вторая.
Возможно, я именно этим и занят: подгоняю данные под картину, которую хочу увидеть, и вся эта книга — изощрённая, тщательно аргументированная, со ссылками и рецензиями — работает на самообман.
Может быть.
Но есть три аргумента против — именно аргументы, а доказательств у меня нет; разница существенная.
Первый: данные не мои. Вацца и Фелетти про мои «зазоры» ничего не знают, Грофа Ванчурин у себя в библиографии не держит, а Юнг для Левина — посторонний автор; пять независимых линий исследований, пять независимых групп учёных, и никто из них не ставил перед собой задачи подтвердить моё ощущение. И при этом все пять указывают в одну сторону. Склонность видеть подтверждения объясняет, почему я соединил их в одну картину, но не объясняет, почему они вообще соединяются.
Второй: я не первый, кто в такой ситуации оказывается. Историк науки Томас Кун описал её ещё в 1962 году: «аномалии» копятся внутри принятой картины мира, пока не достигают критической массы. Квант Планк вводить упирался; расширяющуюся Вселенную Эйнштейн в свои уравнения пускать не желал и даже подкрутил космологическую константу, чтобы она не расширялась, — позже он назовёт это своей величайшей ошибкой. Обоих в итоге заставили данные. Возможно, и здесь они заставляют; возможно, и нет, — честно говоря, я не знаю.
Третий: я могу ошибаться, и меня это не пугает. Хуже бывает, когда человек ошибаться не может: у него на руках «истина», и он, по его собственным ощущениям, знает. У меня истины нет, — есть данные, ощущение и вопрос, три ингредиента, из которых иногда получается наука, а иногда заблуждение. Разница выясняется потом, а не до.
Рассказываю я это безо всякого расчёта на жалость или претензии на «авторитет пережившего». Просто учёный, пишущий о трещинах в картине мира, обязан ответить на вопрос: а откуда он, собственно, знает, что трещины есть?
Мой ответ — оттуда же, откуда бактерия «знает», что фотон волна: из прямого опыта. Учебник тут ни при чём. Я, придушенный странный ребёнок, вырос в исследователя ИИ и обнаружил, что мир, который я двадцать лет чувствовал «не совсем таким», действительно устроен не совсем так, как написано в учебниках.
Но это пока ещё не ответ — это всего лишь заявка. Сам ответ придёт дальше, развёрнутый в данных, формулах и номерах статей.
А пока ещё одно наблюдение — личное, без претензии на научность.
Двадцать лет поиска научили меня одной вещи. «Мир многослойный» — гипотеза, ещё требующая доказательств; «я особенный» — нарциссизм; а вот факт следующий: ощущение не доказательство, но ощущение есть данные. Данные от первого лица: невоспроизводимые, неверифицируемые, субъективные — и тем не менее данные, которые можно либо игнорировать, либо принять к рассмотрению и посмотреть, что из этого выйдет.
Возможно, это подтверждение собственных ожиданий, классическая ловушка: ты хочешь, чтобы мир был многослойным, и находишь этому подтверждение, игнорируя всё, что не вписывается.
Может быть.
А может быть, бактерия, которая «чувствует» фотон, знает о нём больше, чем физик, который его измеряет, — и наверняка я этого, разумеется, не знаю, но всё равно продолжаю работать дальше, потому что других данных у меня всё равно нет.