Небесный Код

Глава 7. Мозг врёт

Небесный Код16 мин

07

Мозг врёт

Пустой номер старой гостиницы на Адриатике в 1906 году: узкая кровать, стол с бумагами и очками, высокие ставни приоткрыты на бледное море.

В 1906 году Людвиг Больцман повесился в гостиничном номере в Дуино, на побережье Адриатики. Ему было шестьдесят два. Он был одним из величайших физиков своего времени — и одним из самых отвергнутых.

Больцман утверждал, что материя состоит из атомов. Сегодня это знает каждый школьник, а в 1906-м это была спорная гипотеза: Эрнст Мах, один из самых влиятельных физиков эпохи, считал атомы «удобной фикцией», нобелевский лауреат Вильгельм Оствальд отрицал их существование вовсе, а самого Больцмана высмеивали на конференциях и не принимали его работ. Его идея, что макроскопические свойства — температура, давление — это статистика микроскопических частиц, казалась чистой метафизикой.

Через пять лет после его смерти Эйнштейн объяснил броуновское движение — и атомы стали фактом.

На могиле Больцмана выбита его формула: S=klnW. Энтропия — это логарифм числа микросостояний. Связь между информацией и физикой. Та самая, которую Шеннон через сорок лет положит в основу теории информации. Та самая, из которой Бекенштейн через шестьдесят выведет энтропию чёрных дыр.

Больцман не дожил, но его формула живёт — и на его могиле, и в каждом бите информации.

Я начинаю эту главу с Больцмана, потому что следующая проблема устроена точно так же. Человека, поставившего её, на этот раз уже не высмеяли (время всё-таки другое), но и не решили — пока.


В 1995 году австралийский философ Дэвид Чалмерс разделил проблему сознания на две. «Лёгкую» и «трудную». С тех пор физика, нейронаука и философия не могут прийти в себя.

«Лёгкие» проблемы — не простые. Они «лёгкие» только в том смысле, что мы знаем, как к ним подступиться. Тем, как мозг обрабатывает зрительную информацию, занимается нейронаука; тем, как мы различаем лица, — вычислительное моделирование; тем, как работает внимание, — когнитивная психология. Трудно, долго, дорого — но принципиально решаемо. Метод есть.

«Трудная» проблема — другая. Она звучит просто: почему существует субъективный опыт?

Прежде чем мы к ней перейдём — ещё одна история. Про человека, который — как и Больцман — видел больше, чем положено.

Джон Нэш — математик из Принстона, про которого сняли «Игры разума». В двадцать один год — теория игр, равновесие Нэша, работа, которая через полвека принесёт ему Нобелевскую. В тридцать — диагноз: параноидная шизофрения, и весь набор симптомов в комплекте — голоса, связи в газетных объявлениях, послания из космоса в номерах автомобилей, — после чего двадцать лет жизни проходят в тумане.

Стандартная история: гений сломался. Мозг, который слишком хорошо находил закономерности, начал находить их там, где их нет, — парейдолия, только хуже: уже не лица в облаках, а послания в случайных числах. Психиатры называют это апофенией: склонностью видеть связи между вещами, никак не связанными. Фильтр, обычно отсеивающий бессмысленные совпадения, у Нэша именно рухнул: разница между расслабленным фильтром и обрушившимся такая же, как между приоткрытой дверью и стеной, через которую только что проехал бульдозер.

Но не отпускает меня вот что. Нэш видел связи везде — в числах, в людях, в газетах: девяносто процентов из них были галлюцинацией, а оставшиеся десять — равновесием Нэша, теорией, которая описывает поведение любой системы взаимодействующих агентов от ядерного сдерживания до эволюции, и которая работает и оказывается правильной.

Один и тот же мозг с одной и той же способностью видеть закономерности: в десяти процентах случаев он выдавал гениальность, в девяноста — безумие. И никто, включая самого Нэша, не мог отличить одно от другого изнутри, потому что изнутри и закономерность, и галлюцинация одинаково реальны.

Иногда я думаю: что, если разница между Нэшем и мной всего лишь в том, какие именно десять процентов оказались правильными? Он видел связи в числах, и некоторые из них были равновесиями; я вижу связи в реальности, и некоторые из них, возможно, являются структурой информационного графа. А может, и все они — галлюцинация, и моя модель — такая же «шизофрения», как послания из космоса в номерах машин.

Как отличить? Данными. Нэш отличил: его формулы работали, — а раз работали, значит, не галлюцинация. Мои формулы пока тоже работают на собственной формальной части, но с большой ремаркой на этом самом «пока»: завтра они могут перестать, и тогда вся эта книга в один ход переедет в шкаф к посланиям из номеров автомобилей.

Почему мне каково это видеть красный, почему боль болит и почему вообще есть кто-то, кому вся эта информация доступна?

Можно построить робота, который реагирует на красный свет, отличает его от зелёного и говорит: «Я вижу красный». Но каково ему видеть этот красный — хоть что-нибудь, или там вообще пустота, как у холодильника, который реагирует на температуру, ничего при этом не чувствуя?

Чалмерс показал: из описания механизма не следует описание опыта. Вы можете полностью описать, какие нейроны включаются, какие химические вещества передаются между ними, какие области мозга вовлечены — и из этого описания никак не следует, что кто-то что-то чувствует. Объективное описание не порождает субъективность. Карта не является территорией. Какой бы подробной ни была карта.

И в этом месте у науки — трещина, причём в самой её основе. Наука работает с объективным; сознание — субъективно по определению; и между этими двумя берегами никакого моста — пропасть.

После покупки

Эта глава входит в полную версию

Первые главы открыты бесплатно. Полная книга доступна после покупки и остаётся в вашей библиотеке.

· · Уже купили? Войдите

Письмо о новых главах и опытах

Не чаще раза в неделю. Без регистрации, отписка в одно нажатие.