01
Не ждали
В 1884 году Илья Репин показал публике картину, на которой не происходит ровным счётом ничего: комната, свет из окна, накрытый стол в глубине, потёртые обои, а в дверях — худой человек в чужой одежде, только что вошедший с улицы. Женщина в кресле начала подниматься ему навстречу и застыла на середине движения; мальчик за столом вошедшего уже узнал, девочка рядом ещё нет, и всё полотно построено на этих двух секундах между узнаванием и неузнаванием, растянутых Репиным навсегда.
Называется «Не ждали». Кто вернулся, откуда и сколько его не было, зрителю не сообщается вовсе, а лицо главной фигуры автор переписывал ещё несколько лет подряд, будто и сам до конца не решил, кого именно впустил в эту комнату.
Восемьдесят лет картина провисела картиной. В шестидесятые из неё сделали измерительный прибор, и мерил он далеко не живопись.
Альфред Ярбус работал в Институте проблем передачи информации и занимался ремеслом, от описания которого современного человека передёрнет: он записывал, куда смотрит живой глаз, с точностью, какой до него никто не добивался.
Устройство было под стать задаче. На глазное яблоко под местной анестезией ставили присоску с крошечным зеркальцем, луч света отражался от него на движущуюся фотоплёнку, и всякий поворот глаза прочерчивал на ней линию, — а испытуемый сидел, зажав в зубах планку, чтобы не крутить головой, и разглядывал то, что ему показывали. Сегодня то же самое снимают инфракрасной камерой с полуметра, и точность у неё пониже; тогда за точность расплачивались глазом добровольца.
Прежде всякой живописи Ярбус обнаружил этой присоской вещь, которая до сих пор кажется мне самой странной в физиологии зрения. Если закрепить изображение так, чтобы оно ездило вместе с глазом и всё время падало на одни и те же клетки сетчатки, картинка начисто гаснет за несколько секунд, и человек остаётся сидеть с открытыми глазами перед пустым серым полем, — то есть зрение устроено так, что неподвижное для него равносильно отсутствующему, оно работает на одном изменении, а всё замершее вычёркивает за ненадобностью.
Глаз передаёт мозгу разницу и списывает в ноль всё, что перестало меняться. Запомните эту привычку: мы будем натыкаться на неё всю книгу, на всех этажах, вплоть до квантовой механики.
Дальше Ярбус взял репинское полотно и поставил опыт, до которого у оптиков обычно не доходят руки.
Одному и тому же человеку одну и ту же картину показывали семь раз подряд, по три минуты каждый раз, и семь раз писали на плёнку траекторию его взгляда; менялась при этом единственная деталь — фраза, которую испытуемому произносили перед показом.
В первый раз ему просто предлагали посмотреть. Потом просили прикинуть, насколько обеспечена эта семья, и определить возраст каждого из присутствующих; потом — догадаться, чем они занимались до прихода гостя, запомнить, во что все одеты, удержать в голове, где что стоит в комнате, и наконец прикинуть, сколько времени вошедший отсутствовал.
Семь вопросов, одна картина, один наблюдатель.
Плёнка вернула семь разных чертежей.
Разных всерьёз: семь непохожих узоров, в которых совпадали, по сути, одни лица, — на лица человек смотрит при любом задании, — а всё остальное перерисовывалось заново под каждый заданный вопрос. Стоило спросить про деньги, и взгляд шёл гулять по мебели, по стенам, по одежде; стоило спросить про возраст — собирался на лицах и почти никуда оттуда не уходил; стоило спросить, где что стоит, — принимался обходить комнату по периметру, как это делает человек, которому потом расставлять здесь мебель по памяти.
Три минуты — срок немалый, если единственное, что от вас требуется, это разглядывать одну картину: глаз успевает сделать за них несколько сотен остановок. И вот из этих сотен остановок, которые можно было бы разложить по холсту как угодно, испытуемый всякий раз набирал новое их сочетание, подогнанное под фразу, услышанную секундой раньше.
Напечатано это было в 1965 году в книге «Роль движений глаз в процессе зрения», через два года вышло по-английски, и с тех пор рисунки Ярбуса перепечатали, кажется, все, кому доводилось читать лекцию про внимание.
Обыкновенно из этого делают вывод про искусство: смотреть, мол, надо уметь. Вывод для такой плёнки мелковат.
А на плёнке записано следующее. Холст всё время висел один и тот же, свет падал один и тот же, глаз работал один и тот же, и три минуты были одни и те же; изменялись только несколько слов, произнесённых вслух до того, как человеку показали картину, — и вслед за этими словами переезжало в другое место всё, что он в итоге увидел.
Картина, представшая ему в итоге, была собрана под заказ, и заказ поступал раньше изображения.
Арифметика при этом выходит невесёлая. За три минуты глаз касается высоким разрешением ничтожной доли холста: остановок несколько сотен, каждая накрывает пятно шириной с ладонь, если стоять на обычном музейном расстоянии, а всё пространство между остановками проезжает по сетчатке с таким качеством, при котором лица уже неразличимы, а подписи нечитаемы. Испытуемый при этом совершенно убеждён, что видел картину целиком, и, если вы его спросите, опишет вам и обои, и стол, и лица, и свет из окна, — врать он даже не думает, просто недостающее ему достроили, и достроили добротно, из ожиданий, памяти и общих представлений о том, как выглядят комнаты.
Восприятие принято понимать как приём: снаружи подают, органы чувств берут, мозг разбирается с принятым. На плёнке у Ярбуса записана обратная последовательность — человек посылает запрос, и мир отвечает ровно на него, а всё, о чём не спрашивали, доходит дешёвой подделкой, которую вам заботливо выдают за оригинал.
Историю эту, впрочем, изрядно потрепали, и рассказать об этом надо здесь же, пока она не начала звучать слишком складно.
У Ярбуса вопрос определял траекторию, и напрашивалось обратное: возьмите чужую траекторию, посмотрите на неё — и назовёте вопрос, который человеку задали. Полвека это считалось само собой разумеющимся, и все эти полвека никто не удосуживался проверить.
Проверили в 2012 году. Мишель Грин, Томми Лю и Джереми Вулф показывали людям фотографии по десять секунд, давали одно из четырёх заданий, записывали движения глаз, а затем натравили на записи классификатор, — и тот прекрасно определял, какую именно фотографию человек рассматривал, почти так же прекрасно узнавал, кто из испытуемых перед ним, а с заданием не справлялся вовсе, оставаясь на уровне случайного угадывания. Время показа подняли до минуты, и вышло то же самое. Тогда траектории отдали живым людям, попросив угадать задание, и живые люди справились не лучше машины. Статья вышла в Vision Research под названием, которого она и заслуживала: «Пересматривая Ярбуса: неудача в предсказании задачи наблюдателя по движениям глаз».
Через два года выяснилось, что хоронить было рано: Али Борджи и Лоран Итти взяли те же данные, сменили способ обработки и задачу из них вытащили, озаглавив работу «В защиту Ярбуса», а параллельно тем же путём прошла ещё одна группа и получила похожий результат.
Разбираться в этой перепалке стоит потому, что она отделяет прочное от держащегося на честном слове.
Прочно то, что вопрос перекраивает траекторию взгляда: Ярбус это измерил, многократно воспроизвели другие, и под сомнение не ставил никто из спорящих.
Шатким оказалось обратное чтение, когда по траектории пытаются восстановить сам вопрос: сигнал слабый, зависит и от способа обработки, и от длительности показа, и от того, насколько вообще различались задания. Всплыла заодно деталь, объясняющая половину спора. У Ярбуса были три минуты и картина с сюжетом, который требуется разглядывать, а в опровергающем опыте — десять секунд и обычные фотографии; за десять секунд глаз делает два-три десятка остановок, и любые две стратегии успевают за это время сделать примерно одно и то же, обойдя самое заметное.
Итог, если говорить честно, двойной. Наблюдение работает запросом — проверено и стоит крепко. Запрос восстанавливается по результату наблюдения — вопрос открытый, и ответ зависит от того, сколько времени вы дали наблюдателю и насколько разные вещи у него спрашивали.
Всё вышеизложенное происходило с человеком, у которого на глазу сидела присоска. Но условие, породившее эту историю, к биологии отношения не имеет никакого: ярбусовский испытуемый выбирал, куда смотреть, единственно потому, что смотреть подробно на всё сразу не мог, — поле велико, средства конечны, значит, нужен отбор, а всякому отбору требуется правило, по которому он производится. Правилом оказался вопрос.
Взгляните теперь, из чего эта конструкция сложена: конечные средства, избыточный вход и необходимость решить, какую часть входа рассмотреть подробно. Живого, человеческого и зрительного в таком наборе не осталось вовсе, а значит, всякая система, у которой сходятся те же три условия, попадёт в то же положение, — и дальше мы будем натыкаться на неё в местах, где её не ждёшь: в памяти, переписывающей воспоминание при каждом обращении, в среде, оставляющей от квантовой системы горстку устойчивых состояний, в эволюции, которая тратит миллиарды лет на перебор и почти всё сделанное выбрасывает.
Заодно и в машинах, которые мы строим последние двадцать лет, систематически отказывая им в праве на вопрос: мы подаём им картинку целиком, ровным качеством, до последнего пикселя на периферии, а потом удивляемся, что они не видят очевидного. Возьмёмся за это в двенадцатой главе, когда наберётся материал; пока довольно заметить, что человеку, у которого отобрали вопрос и оставили одну картинку, пришлось бы не легче.
Ярбус, к слову, ничего подобного в виду не имел. Он занимался физиологией зрения и решал свои задачи — как устроены скачки глаза, что происходит с неподвижным изображением, как работает центральная зона сетчатки, — а про вычислительные бюджеты и устройство наблюдения в шестидесятых в Институте проблем передачи информации никто не рассуждал.
Это, вообще говоря, лучшая рекомендация, какая у результата бывает: данные, собранные под один вопрос и продолжающие работать под другой, показывают, что вы наткнулись на нечто помимо собственных ожиданий. Хуже всего стоят те опыты, которые с самого начала ставились ради подтверждения красивой мысли, — такие обычно её и подтверждают.
Напоследок пара слов, чтобы не разгоняться. Следует отсюда нечто поскромнее и понеприятнее ходячего «человек видит только то, что хочет»: из холста, висящего перед вами, до подробного рассмотрения добирается крошечная доля, отобранная по правилу, которого вы не выбирали и обыкновенно не осознаёте, а всё прочее вам достраивают, причём достраивают отлично — шва не видно, и за целую жизнь вы его ни разу не нащупали.
Вопрос, которым занята эта книга, из репинской комнаты выглядит так. Если наблюдение есть запрос, то кто его формулирует и по какому правилу; во что он обходится; и что случается с системой, которая выучилась задавать его себе сама.
Начнём со стоимости, потому что она измерена и выражается в ваттах.