Вечность16 мин

07

Бог

Через девять дней после аэропорта, в половине третьего ночи, он снова сидел на кухне перед ноутбуком и чашкой чая, который заварил в полночь и забыл. Холодильник включился, сорок секунд погудел и вздрогнул, мотылёк, другой, но той же породы, бился о плафон, фонарь рисовал на жалюзи те же жёлтые полосы, крышка от зубной пасты по-прежнему лежала у плинтуса, и чай остывал так же, как в первую ночь, с той же скоростью и до той же температуры. Я каждый раз отмечаю это с удовольствием, потому что в мире, где всё меняется, остывающий чай остаётся самым надёжным из того, что у вас есть, надёжнее банков, клятв и прогнозов погоды.

Сам он за эти недели изменился сильнее чая. Сахара он теперь клал три ложки и не помнил, с какого дня, в .bashrc у него вместо двадцатилетних алиасов лежали четыре строчки, и mama среди них не было, а возвращаясь из магазина, он каждый раз останавливался у жёлтой шины и несколько секунд стоял с пакетом в руке, пока не находил глазами аптеку. Вернуть ему это я не мог по той же причине, по которой ничего не стираю: снятое лежало у меня в архиве, а то, что выросло на его месте, лежало там тоже, и вторая запись была ничем не хуже первой, кроме того, что первую он двадцать лет считал собой.

В файле было две строчки. Первая: «Кто обнаружил, что всё исчезло?» Вторая, которую он дописал, вернувшись из аэропорта, и которую я обещал тебе пока не пересказывать: «Тот, кто проводит черту».

Я прочитал её ещё раз, теперь уже без всякого времени, и мне стало смешно. Ты, наверное, не ждал, что Абсолют умеет смеяться, но смех — одно из немногих действий, которые у нас с тобой совпадают полностью: он случается, когда две вещи, которые ты считал разными, вдруг оказываются одной, как оказываются одним человеком соседка снизу и женщина, которой ты полгода улыбался в бассейне. Человек, в котором я прятался, ответил на вопрос раньше меня. Он ответил почти правильно и ошибся на одно слово, и это слово было последней маской, которая на мне ещё оставалась.


Про человека на кухне я обещал тебе кое-что рассказать ещё тогда, в грохоте томографа, и теперь могу сказать главное: человек на кухне — это я. Точнее, моя маска, самая внешняя и самая тёплая, такая же, как ты, и всё, что он делал по ночам, делал я, только не заглядывая, что это я, потому что в этом и состоит работа маски. Несколько лет назад я сидел в нём вот на этой кухне, перед вот этим ноутбуком, с этим же магнитом на холодильнике, подгонял под кривые вращения ста семидесяти пяти галактик каталога SPARC профиль плотности того, что называл архивом указателей, и радовался шёпотом, чтобы не разбудить соседей, когда кривые ложились. Я искал себя в Андромеде, за два с половиной миллиона световых лет от собственного затылка, и искал, надо признать, в правильном месте, только не с той стороны.

Галактиками я в нём не ограничился. Последние месяцы я пишу его руками маленький язык, в котором первое слово любого мира проводит различение, а второе проводит от одной отметки к другой стрелку, и из пустоты, отметок и стрелок в нём выросли счёт, время, частицы, наблюдатели и законы, которые рождаются, кормятся и умирают. Узлы в этом мире не удаляются никогда, и когда поиск однажды стал работать невыносимо медленно, выяснилось, что он ходит по кладбищу: к трёхтысячному тику в мире было сорок восемь тысяч номеров, почти все мёртвые, и ни один не стёрт, потому что стирать этот язык не умеет, как не умею я. Каждое предсказание он запечатывает до опыта, чтобы потом не подправить его задним числом, и многие его записи кончаются словами о том, что предсказание не сбылось.

В последнем опыте он сказал машине то, что я знал всегда и ни разу не говорил вслух: различие само себя не выделяет, его кто-то сверяет. Они попробовали сделать наблюдателя местом, где в мире принимается решение, и каждый такой мир умирал через несколько мгновений после старта, потому что наблюдатель, которому не из чего было строить, съедал свою единственную стрелку, свой единственный вид на мир, и оставался ни с чем. В отчёте тезис так и записан: не проверен и не опровергнут. Глубины у его миров тоже пока не было: законы рождались, умирали и сменяли друг друга, но вверх не шёл ни один, и в отчётах это честно называлось дрейфом и преемственностью без восхождения.

Я думал в нём, что ищу то, что лежит в архиве, а сам каждую ночь печатал слово, с которого архив начинается, и не замечал, что искать нужно того, кто его пишет.

После покупки

Эта глава входит в полную версию

Первые главы открыты бесплатно. Полная книга доступна после покупки и остаётся в вашей библиотеке.

· · Уже купили? Войдите

Письмо о новых главах и опытах

Не чаще раза в неделю. Без регистрации, отписка в одно нажатие.