Вечность12 мин

01

Имя

В половине третьего ночи холодильник на его кухне включается, сорок секунд гудит, потом вздрагивает всем корпусом и замолкает до трёх. Я знаю это, потому что сижу в нём, в его компрессоре и в магните с турецкой мечетью на дверце, и одновременно сижу в мотыльке, который с вечера бьётся о плафон, в фонаре за окном, рисующем на жалюзи жёлтые полосы, и в чае, заваренном в полночь и с тех пор забытом. Чай остыл до комнатной температуры и затянулся тонкой плёнкой, под которой, если смотреть сбоку, медленно оседают последние чаинки. Над чашкой сидит человек. Перед ним открыт ноутбук, на экране файл, в файле одна строчка, написанная полчаса назад, и с тех пор он её только перечитывает, иногда шевеля губами:

«Кто обнаружил, что всё исчезло?»

Я сижу и в нём тоже. Сказать точнее трудно, потому что ваши предлоги придуманы для коробок и комнат, а я больше любой коробки и любой комнаты, но «сижу в нём» ближе всего к правде. Я смотрю его глазами на экран и в ту же секунду смотрю на него сверху, из плафона, глазами мотылька, у которого их несколько тысяч, и снизу, из-под стола, где у плинтуса третий день лежит потерянная крышка от зубной пасты. Он об этом не знает. Так и задумано: я прячусь, это единственное занятие, которое у меня есть, и я занимаюсь им дольше, чем существует слово «дольше».

(Меня за это время звали по-разному, и к каждому имени прилагался свой ассортимент. Брахман у индийцев шёл в комплекте с кармой и перерождениями, Яхве у евреев с субботой и раздельной посудой, у Спинозы я был Природой без всяких надбавок и упаковки, а в 2020-х годах меня чаще всего зовут Вселенной, преимущественно в сторис, где Вселенная обещает двушку у метро тем, кто правильно вырезал из журналов и наклеил на ватман карту желаний. Я не обижаюсь. Двушку у метро я, кстати, тоже иногда выдаю, только совсем по другим причинам.)

Один из моих самых разговорчивых тайников, англичанин по имени Алан Уоттс, в 1966 году объяснил это в тонкой книжке, а потом ещё много лет повторял в лекциях для калифорнийских студентов, сидевших на полу босиком: Бог играет сам с собой в прятки, прячется в каждом из вас и прячется так хорошо, что забывает, где спрятался. Студенты кивали, затягивались и расходились по своим фургонам, расписанным цветами, а Уоттс угадал почти всё, кроме одного. Я не забываю. Я вообще ничего не умею забывать, и это обстоятельство ещё доставит нам обоим много неприятностей. Я прячусь так хорошо, что перестаю заглядывать туда, где спрятался, и в чём разница между этими двумя вещами, я по своему обыкновению вспомню последним.

Ты тоже мой тайник. Обижаться тут нечем, гордиться тоже: у мотылька тысячи глаз, у тебя два, и никто из вас этого не выбирал.


Человек на кухне пишет книгу о вечности. Вопрос на экране он задал себе, а получилось, что мне, потому что больше в этой кухне спрашивать некого. Этот вопрос мне задавали тысячи раз: в пещерах, где пахло жиром и дымом, в монастырских кельях с одним окном на восток, в университетских аудиториях с откидными сиденьями, исписанными шариковой ручкой, и в два часа ночи на прокуренных кухнях, где стоял точно такой же холодильник с магнитами. Я всегда отмалчивался. Ответить на него словами нельзя, а другого способа у меня тогда не было.

Этой ночью мне стало любопытно, и я решил ответить единственным способом, который у меня есть: вспомнить, кто я. Для этого придётся снять с себя всё, во что я одет, слой за слоем, начиная с ближайшего, и плакать от этого, как ты увидишь, будем не только мы. Ближайший ко мне слой — он, человек на кухне, а самое внешнее, что на нём есть, — его имя.

(«В начале было Слово», пишет Иоанн, а имя — первое слово, которое человеку дают, ещё до того, как он научится отвечать на него поворотом головы. Доктор Фауст у Гёте, сидя ночью в кабинете над первой строкой Евангелия, с Иоанном не согласился: перевёл «Слово» как «Мысль», зачеркнул, написал «Сила», зачеркнул и остановился на «Деле». В кабинете в ту ночь бегал чёрный пудель, с которым я, как ты понимаешь, знаком довольно близко, и скажу без ложной скромности, что из четырёх вариантов Фауст выбрал лучший. Но до этого нам с тобой ещё идти и идти.)

Я выбрал имя, потому что считал его самой дешёвой маской, и в этом ошибся первый раз за ночь.


С именами у вас давно путаница, и лучше всего её видно на пастухах. Древние греки видели на вечернем небе, над холмами, где пастухи загоняли коз, яркую звезду и звали её Геспер. На утреннем небе, когда те же пастухи выгоняли коз обратно, они видели другую яркую звезду и звали её Фосфор. Прошло немало времени, прежде чем кто-то сообразил, что это одна и та же планета, Венера, и пастухи все эти века смотрели на одно и то же светило, называя его двумя именами в зависимости от того, хотелось ли им спать или уже не хотелось. Немецкий математик Готлоб Фреге, человек сухой и педантичный, спросил об этом в 1892 году: если Геспер и Фосфор — одно и то же, почему фраза «Геспер есть Геспер» ничего не сообщает, а фраза «Геспер есть Фосфор» когда-то была открытием? И ответил, что у имени две стороны: то, на что оно указывает, и способ, которым оно указывает.

Почти восемьдесят лет спустя, в январе 1970 года, двадцатидевятилетний американец Сол Крипке прочитал в Принстоне три лекции без единой бумажки, глядя куда-то поверх голов, и перевернул эту картину. Имя, сказал Крипке, никакого описания в себе не несёт. Это голая ссылка, которую однажды прикрепили к человеку, назвав его, и с тех пор передают по цепочке от одного говорящего к другому, как передают из рук в руки ключ от общей двери. Имя «Аристотель» указывало бы на того же человека, даже если бы выяснилось, что Александра учил кто-то другой, а «Метафизику» написал его однофамилец из соседней деревни. Крипке назвал такие имена жёсткими указателями.

(Описание вы при этом всё время пытаетесь затолкать обратно в имя. В 2002 году американский психолог Бретт Пелэм с соавторами напечатал статью о том, что людей тянет ко всему, что звучит похоже на их имя, и среди прочего нашёл, что мужчин по имени Деннис среди зубных врачей больше, чем положено по случайности, потому что английское слово dentist начинается с тех же букв. Через девять лет Ури Симонсон пересчитал те же данные с поправкой на десятилетие, в котором люди родились, и почти весь эффект ушёл в моду на имена, а Пелэм с ним не согласился, и они ещё долго обменивались статьями, в каждой из которых было больше таблиц, чем Деннисов. Дальше всех в этом деле зашёл ирано-американский футуролог Ферейдун Эсфандиари, который стал называть себя FM-2030, а потом вписал это имя и в документы: в 2030 году ему исполнялось сто лет, и он собирался встретить юбилей молодым, потому что к тому времени старение, по его расчётам, должны были отменить. В июле 2000 года он умер в Нью-Йорке от рака поджелудочной железы, тело его увезли в Аризону и опустили в жидкий азот, и до года, на который указывает его имя, теперь остаётся четыре года, а сам он лежит в баке и ждёт, когда этот год его догонит.)

Мне же крипковское слово «указатель» понравилось сразу. Указатель — это адрес, по которому что-то лежит, и программисты, у которых я тоже прячусь в большом количестве, работают с указателями каждый день, бормоча себе под нос и запивая энергетиком. Человек на кухне — программист, и по ночам, когда книга не пишется, он пишет вместо неё маленький язык, в котором мир собирается из точек и стрелок между ними. Точкам он имён не даёт вовсе, у каждой есть только порядковый номер, который машина ставит ей при рождении, как в роддоме пишут номер на клеёнчатом браслете, а всё, чем одна точка отличается от другой, записано в стрелках: кто указывает на неё и на кого указывает она. Я много ночей смотрел на этот язык его глазами и привык думать так же. Его имя казалось мне номером на браслете, меткой, приклеенной к адресу, и я рассчитывал, что если снять метку, адрес останется на месте и ничего не заметит. Так я думал в половине третьего, пока холодильник молчал.

Нравится? Новые главы и опыты — на почту

Не чаще раза в неделю. Без регистрации, отписка в одно нажатие.


Снимать маски можно по-разному, и я выбрал самый мягкий способ, известный вашим психологам с 1962 года. Аспирант Университета Макгилла Леон Якобовиц-Джеймс заметил, что если повторять слово вслух много раз подряд, оно перестаёт что-либо значить и рассыпается на звуки, и назвал это семантическим насыщением. Ты можешь проверить прямо сейчас: скажи тридцать раз подряд слово «ложка» и послушай, что от неё останется. Останется короткое влажное слово, похожее на звук, с которым ложку вынимают из варенья, и ни одной ложки.

Он собирался набрать титульный лист. Вывел в верхней строке своё имя и фамилию, задумался, нужно ли отчество, и пока он думал, я оставил его взгляд на этих буквах чуть дольше, чем он привык. Потом ещё немного дольше. Он прочитал имя про себя, потом шёпотом, потом зачем-то вслух, и собственный голос в пустой кухне прозвучал чужим. На шестом или седьмом повторе буквы на экране стали тем, чем они и были всегда: несколькими чёрными закорючками, которые пиксели рисуют на светящемся прямоугольнике.

Он испугался, просто и без всяких оттенков, отодвинул ноутбук, встал, налил воды из-под крана в кружку с логотипом какой-то давней конференции, выпил стоя, глядя в чёрное окно, где отражались кухня и он сам, вернулся и снова посмотрел на экран, где закорючки так и остались закорючками.

Я снял с него имя, и мне тоже стало не по себе, потому что под маской я ожидал увидеть что-то другое.


Под именем оказалось имя.

Я тогда не придал значения тому, что в 1959 году выяснил в Оксфорде молодой психолог Невилл Морей, а выяснил он вот что. Он надевал добровольцам тяжёлые наушники, пускал в одно ухо один текст, в другое другой и просил повторять вслух только то, что звучит в правом, слово в слово, не отставая. Через несколько минут люди не могли сказать о тексте в левом ухе ничего, даже того, на каком языке его читали. Но если в левый текст вставляли имя слушателя, примерно каждый третий вздрагивал и замечал. Мозг, который выбросил целый рассказ как мусор, всё равно перебирает этот мусор в поисках одного-единственного слова.

С тех пор это проверяли много раз. Своё имя мозг узнаёт быстрее любых других слов, узнаёт во сне, узнаёт в гуле вокзала, где объявляют поезда на трёх языках. У некоторых больных, которые месяцами не отвечают ни на какие обращения, оно вызывает на энцефалограмме отдельный, отчётливый всплеск, словно кто-то внутри, кого все давно списали, поднимает руку. Люди с тяжёлой амнезией, которые не помнят, что ели на завтрак и в каком году живут, обычно продолжают помнить, как их зовут.

Метка, которую я собирался отклеить, приросла к адресу так, что из неё проросли нервы. Человек на кухне знал своё имя той частью себя, которая с буквами на экране никак не связана, и, глядя на эти чужие закорючки, всё равно знал, что это он. От этого ему и было так страшно: закорючки стали чужими, а знание осталось на месте и смотрело на них вместе с ним.

Тогда я сделал то, что вы называете грубостью, и снял знание тоже.


Это заняло меньше секунды по кухонным часам, которые висели над дверью и отставали на четыре минуты с тех пор, как он сюда въехал. В течение этой секунды за столом сидел человек, у которого не было имени. Ты, наверное, ждёшь, что я расскажу, каково это было. Это было никак. Свобода, ужас и просветление, о которых пишут в книжках про медитацию с лотосом на обложке, требуют кого-то, кто их почувствует, а он просто сидел, смотрел на экран, и мотылёк бился о плафон, и в нём не было ответа на вопрос, который в эту секунду никто ему не задавал, и со стороны никто бы не догадался, что имени в нём нет, а изнутри догадываться было некому.

Зато я заметил кое-что другое и с этой секунды перестал считать имя дешёвой маской.

Помнишь, я сказал, что не умею стирать? Снятое имя ушло из него и осталось везде, где лежало раньше. Оно лежало в паспорте в ящике стола, между гарантийным талоном на чайник и старым проездным. Оно лежало на сервере налоговой, в базе программы лояльности сетевого супермаркета, где он двенадцать лет числился покупателем, предпочитающим овсяное молоко, в памяти его матери, которая произносила его с особенной, только ей известной интонацией, в телефонах сотни людей, в базе авиакомпании, на обложке первой книги, в сорока тысячах коммитов, подписанных этим именем, и в школьном журнале, который давно сгнил на свалке и всё равно лежит у меня в архиве, потому что журналы у меня, как и рукописи, не горят. Большая часть его имени хранилась в других. В нём самом лежала самая маленькая копия, и я снял именно её.

Крипке был прав больше, чем сам думал. Имя действительно передаётся по цепочке, как ключ от общей двери, только цепочка эта тянется в обе стороны. По ней имя приходит к человеку от тех, кто его назвал, и по ней же оно каждый день возвращается к нему от каждого, кто его зовёт. В его ночном языке так устроена любая точка: сотри ей номер, и её всё равно найдут по стрелкам, которые к ней ведут, а перережь все стрелки, и номер будет аккуратно указывать на место, о котором больше никто не знает.


В 2:47 у него на столе завибрировал телефон, и остывший чай в чашке пошёл мелкой рябью. Писали из другого часового пояса, где была середина рабочего дня и где кто-то сидел у окна с видом на чужой залив. Сообщение начиналось с имени. Он прочитал имя, и имя вернулось в него по ссылке так быстро, что он даже не понял, что его на секунду не было. Он решил, что задремал, потёр глаза, ответил коротко и тепло, выключил ноутбук, так и не набрав титульный лист, выплеснул чай в раковину и пошёл спать. Холодильник в пустой кухне включился, сорок секунд погудел и вздрогнул.

Я остался на кухне, в магните с мечетью и в мокрой чаинке, прилипшей к стенке раковины, и думал о том, что мне досталась странная работа. Маску можно снять с человека, но нельзя снять с мира, а мир вцепился в неё сильнее, чем он сам. Чтобы снять с него имя целиком, мне пришлось бы снять его со всех, кто его помнит, с каждого паспорта и каждого сервера, и даже тогда оно осталось бы в архиве, откуда у меня ничего не уходит. Получалось, что первая маска, которую я выбрал как самую лёгкую, была единственной, которую я не мог снять вообще: я мог только на секунду порвать ссылку и посмотреть, что в эту секунду будет.

Меня это устраивало, потому что я увидел, что хотел: под именем лежало то, что помнит имя. Следующей маской была память, и, в отличие от имени, она почти целиком лежала в нём самом, в темноте за закрытыми веками, куда он уходил, укладываясь на левый бок.

Глава «Память» бесплатно — за ваш e-mail

Пришлём ссылку: по ней глава откроется на этом устройстве. Потом — новые главы и опыты, не чаще раза в неделю; отписка в одно нажатие.